Новый манекен

Пролог

Запах лилий и горячего воска наполнял дом, смешиваясь с вечерним бризом, проникавшим сквозь приоткрытые ставни. Маленький Амерун сидел на полу гостиной, скрестив ноги, и сосредоточенно распутывал золотые нити из старой материнской шкатулки. Ему было десять, и мир вокруг существовал ровно до того предела, где заканчивались объятия родителей. За окном, в саду, тихо перешептывались ивы — их длинные, серебристые листья колыхались, словно волосы утопленниц, но мальчику они казались просто красивыми.

Мать, Мидина, сидела в кресле у камина, склонившись над вышивкой. Её пальцы, тонкие и бледные, порхали над тканью, оставляя за собой узор из лунных цветов — символ их рода. Она напевала старую колыбельную на языке, который в Иделии уже забыли, и её голос, низкий и грудной, убаюкивал тревогу, что последние дни витала в доме незримым гостем.

— Мама, а почему папа не приходит? — спросил Амерун, не поднимая головы. Одна из нитей предательски затянулась в узел, и он нахмурился.

Мидина отложила иглу и посмотрела на сына. В её глазах — фиалковых, как у всех истинных оделийцев, — промелькнула тень, которую она поспешила спрятать за улыбкой.

— Отец на совете, мой свет. Дела королевства. Но он обещал вернуться к твоему ужину. Ты же знаешь, он никогда не нарушает обещаний.

Мальчик кивнул, но внутри у него что-то сжалось. В последнее время взрослые слишком часто говорили шёпотом, а когда он входил в комнату, замолкали. Даже слуги ходили с лицами серыми, как пепел. Он не понимал до конца, что происходит, но чуял — так зверёныш чует приближение лесного пожара за много миль до того, как увидит дым.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Аросис — отец, главнокомандующий армии Оделии. Он был высок, плечи его обтягивал чёрный мундир с алыми вставками, волосы, заплетённые в боевую косу, спускались до пояса. Но не его стать заставила Амеруна замереть — а лицо. Отец всегда был спокоен, как горное озеро. Сейчас же на его скулах ходили желваки, а в глазах пылал тот самый огонь, который Амерун видел лишь однажды — когда они говорили о старых войнах.

— Мидина, — произнёс он вместо приветствия, и одно это слово заставило мать подняться. Вышивка соскользнула с её колен, золотые нити рассыпались по полу. — Они идут.

Мать не вскрикнула. Она лишь прижала ладонь к губам, и её пальцы дрогнули. Потом перевела взгляд на Амеруна — быстрый, острый, как удар ножа. Мальчик всё понял без слов: то страшное, о чём шептались, наконец пришло.

— Когда? — спросила Мидина, и голос её, только что певший колыбельную, стал ломким, как первый лед.

— К утру они будут у ворот столицы. Король Иделии не принял наших условий. Он требует полной капитуляции. — Аросис пересёк комнату в три шага и опустился на корточки перед сыном. Его рука, горячая и тяжёлая, легла на плечо мальчика. — Амерун, посмотри на меня.

Мальчик поднял глаза. В зрачках отца плясали багровые искры — магия крови, готовая вырваться наружу.

— Ты помнишь, чему я тебя учил? Наша сила — в нашей крови. Наша честь — в нашей памяти. Что бы ни случилось, ты — оделиец. Ты — последняя песня нашего народа, даже если остальные голоса умолкнут.

— Я не понимаю… — прошептал Амерун, и губы его предательски задрожали.

Мидина опустилась рядом, взяла его лицо в свои прохладные ладони. От неё пахло мятой и шерстью, и этот родной запах вдруг показался самым важным на свете.

— Они хотят нас уничтожить, родной. Всех. Светлые эльфы говорят, что мы — скверна. Что наша магия грязнее болотной жижи. Но ты знаешь, что это ложь.

— Ложь, — повторил мальчик, хотя голос сорвался.

— Слушай меня внимательно. — Аросис выпрямился и стянул с пальца перстень. Тяжёлый серебряный обод с красным алмазом, в котором, казалось, билось живое сердце. Он вложил его в ладонь сына и сжал детские пальцы в кулак. — Это ключ. И символ. Когда придёт время, ты поймёшь. А сейчас мы с мамой сделаем то, что должны. Мы отправим тебя в место, где ты будешь в безопасности. Лес магов. Там живут отшельники, они помогут.

— Я не хочу уходить! — Амерун вырвал руку, прижал к груди, словно обожжённый. Слёзы, которые он держал изо всех сил, хлынули по щекам. — Я хочу с вами! Я буду сражаться!

— Ты будешь жить, — отрезала мать, и её голос впервые за вечер стал твёрже стали. — Ты будешь жить, Амерун. Это единственный приказ, который ты не имеешь права нарушить. Слышишь?

За окном полыхнула вспышка. Далеко, на горизонте, там, где высились башни королевского дворца, небо окрасилось алым. Где-то закричали — не от боли, а от команды. Город просыпался, ещё не зная, что это его последняя ночь.

Аросис рванул к окну, распахнул ставни. Ветер ворвался в комнату, задувая свечи. В полумраке лицо отца показалось Амеруну лицом статуи древнего бога — прекрасным и ужасным одновременно.

— Они применили яд. Мерзавцы. — Он сплюнул. — Они отравили водные источники в нижних кварталах. Пока мы будем спасать умирающих, они ударят с востока.

— Тогда мы не будем ждать, — сказала Мидина. Она подошла к мужу и взяла его за руку. Между их переплетёнными пальцами заискрилась магия — её водная стихия и его пламя слились в единый, переливающийся поток. — Открывай портал. Сейчас.

Амерун бросился к родителям, вцепился в ногу отца, уткнулся лицом в колено матери. Он рыдал, уже не скрываясь, по-детски, навзрыд, захлёбываясь слезами и соплями. Мир рушился, и он не мог ничего сделать — только держаться за тех, кто был его вселенной.

— Тихо, тихо, мой мальчик. — Мать гладила его по голове, и её слёзы капали ему на макушку. — Ты сильный. Ты самый сильный из нас. Посмотри на меня.

Он поднял лицо. Её глаза — два фиалковых омута — вглядывались в него с такой любовью, что у него перехватило дыхание.

— Ты вернёшься, — произнесла она не просьбу, не пророчество, а закон. — Ты вернёшься и напомнишь им, кто мы такие. А пока — носи вот это. — Она сняла с шеи тонкую серебряную цепочку с кулоном в виде полумесяца и надела на сына. — Это мой талисман. Он сохранит твои сны.