Новый папа на Новый год

Глава 5. Симона

Обеими руками упираюсь в дверь, как будто Андрей Геннадьевич кинется ее ломать, как будто я смогу удержать дверь. Самое ужасное чувство это беспомощность. Когда понимаешь, что твой дом вовсе не крепость. Чужой тяжелый сапог запросто сомнет хрупкую раковинку. Была улитка и нет улитки. Я так себя и воспринимаю, улиткой на которую сапог вот-вот опустится.

Улитка может, конечно, не стоять у входа, а забиться в самый дальний уголок своего домика и дрожать там от страха. Может выть как зверь и даже выкрикивать ругательства. Может грозить расправой. Беспомощность никуда не денется. Осознавать это не просто больно, это доводит меня до паники. Хочется убежать на край света. Я заставляю себя успокоиться, подумать о чем-то несущественном, но удается плохо.

– Ну что? – я смотрю на себя в зеркало в прихожей. Поправляю волосы, хотя в этом никакой необходимости нет. – Не умеешь ты, Симона Викторовна Ковалева, биться за мужиков, не стоило и начинать. Мужа проморгала, а этот вообще одинокий, значит, всехний. И угощать его обедом бессовестно. В глазах людей выглядит как наглое соблазнение, как приглашение в кровать. Желающих охомутать и без тебя полно.

Надо продышаться. Я хватаю елочную гирлянду и сажусь на диван. Руки ноют. Я их приморозила четыре года назад, приходится дополнительно за ними ухаживать. Радуюсь, что дети спят, пореветь, пожалеть себя очень хочется и я всхлипываю тихонько. Если настроение падает, то сразу вспоминается самое плохое. Мой ночной кошмар. Который случился наяву и навеки поселился в мои снах.

Морозная новогодняя ночь, я с двумя младенцами на руках бегу по снежной целине, опасаясь выстрелов в спину. За мной гонится мужик с автоматом, он пьяный, часто падает и матерится. Я увязаю по колено в снегу, но успеваю добежать до крутого обрывистого берега у реки, укрыть личики малышей уголками одеялок и катнуть детей вниз. Быстро разворачиваюсь и шагаю навстречу преследователю.

Поднимаю руки вверх, внутри все дрожит. Пеленка между ног сбилась, кровь течет по бедрам, я чувствую, что вот-вот промокну. И тогда этот догадается, что я тоже роженица, как и та, которую он убил. Догадается, что я ненужный свидетель. Гуля знала, что ее убьют. Сказала мне, что не убили только потому, что ждали ее родов. Велела бежать, сунула мне в руки своего малыша.

– Отпусти меня, – я падаю на колени, закрываю лицо руками. – Я тут случайно. Пряталась на кухне. Хотела стащить продукты. Не бери грех на душу. Я ничего не видела.

– Где ребенок? – рычит мужик.

– На базе. Гуля его спрятала. В кладовке. Там мешки с мукой и ящики. А потом она ушла в номер, – я надеюсь, что вру правдиво. Мне повезло, что не этот мужик встретил меня на входе в костюме Деда Мороза и погнал наверх. – Я просто. Случайно. Я ни в чем не виновата. Продукты хотела. И вдруг взрыв. Отпустите меня. Я буду за вас молиться.

– Иди! Ну! Оглохла? – мужик машет автоматом. – Давай мигом.

Я пячусь к обрыву, умоляюще сложив руки на груди и не отводя взгляда от дула автомата. Нельзя смотреть в глаза мужику, нельзя ни в коем случае. Он разозлится, воспримет как вызов. Убьет меня. Гуля предупреждала, просила не смотреть им в глаза, они звери. Просила спасти ее сына. Обещала задержать их. Один все же увидел меня на снегу, кинулся вслед.

Я снова бормочу о продуктах, ведь праздник, надеюсь, что мужик пожалеет дурную девку, отпустит. Выгляжу я ужасно, лицо опухло от слез, волосы висят сосульками, чужой пуховик весь в пятнах. Только бы дети не заплакали, только бы молчали. Только бы этот не понял, что дети внизу. Чем дольше мы разговариваем, тем больше вероятность, что дети начнут плакать.

– Пожалуйста. Я лишь помогла ей родить. Она приползла на кухню, родила и спрятала ребенка. А я убежала.

– Дура! – орет мужик и с силой толкает меня прикладом автомата в грудь.

Я кубарем лечу вниз, задохнувшись от боли. Там, где я только что стояла, слышна автоматная очередь. В темноте пули светятся, я зажимаю уши, чтобы не слышать треск. Но все равно слышу и холодею внутри. Наверно, меня отлично видно на снегу, в любой момент пуля может прилететь, достать, убить. Тогда малыши обречены, мне надо выжить любой ценой. Найти их и спасти.

Я ползу вниз, сама не зная куда, проваливаюсь по пояс, снега у реки намело много, и беззвучно вою от страха, что в этой снежной круговерти не найду детей. По лицу текут слезы, щеки щиплет, ночью ударил сильный мороз. Я смахиваю слезы ладонью, пытаясь понять, где дети. Встаю, чтобы увидеть следы на обрыве, и, к счастью, вижу неглубокие бороздки. Младенцы легкие, не укатились далеко.

Руки ломит от холода, я передвигаюсь на четвереньках, но добираюсь до детей. Хватаю их в охапку и в панике оглядываюсь, куда мне с ними? Далеко ли я уйду по берегу? Есть ли поблизости жилье? Сейчас, сидя на диване, не верю, что это я была в том лесу. Что это я шла как зомби по льду на другой берег, а поземка заметала мои следы. Надеялась, что если т хватятся, то подумают, что замерзла в сугробе вместе с детьми.

– Мама! – меня хватает за руки Мишка, сам проснулся и выскочил в гостиную, где я ухнула в страшные воспоминания. Трогает теплыми ладошками мои щеки и возвращает в реальность. – Мама, ты плачешь?

– Гирлянда, – говорю первое, что приходит в голову.

– Не горит? – Мишка хмурится, вытягивает из моих рук скрученную в клубок гирлянду, находит вилку и сует ее в розетку. – Ты включила неправильно, вот и не загорелась. Видишь, она горит.

– Вижу. Молодец, сын. Нужно остальные игрушки для елки достать. Буди Аришку, я чайник поставлю, – поспешно скрываюсь в ванной, умываюсь теплой водой. Холодную терпеть не могу. Хлопаю себя по щекам. – Чего расклеилась-то? Все у нас замечательно. Не пропадем. Тогда не пропали и сейчас не пропадем.

За раскладыванием игрушек вечер пролетает незаметно. Завтра куплю елку. Под рост детей. Прошлые годы мне приходилось наряжать, а сейчас дети и сами смогут. Мишка с Аришкой шепчутся, толкают друг дружку, наконец, Аришка решается высказать просьбу. Подлезает под мою руку и начинает издалека. Что маленький мешок у Деда Мороза, она видела на картинке, а ребят много.