Новый рассвет

Глава 1. В томлении чувств...

Елена всегда чувствовала себя не такой как все. Не то чтобы в ней было что-то «неправильное», скорее, в ней пульсировал иной ритм, более настойчивый, более требовательный. Это было не просто желание, это был постоянный, фоновый шум, который сопровождал ее мысли, действия и даже дыхание. В стенах педагогического института, где она выбрала своей специальностью историю, этот шум становился особенно ощутимым.

Сегодняшняя лекция была посвящена сексуальности в античном мире. Профессор Петров, пожилой мужчина с тихим, но проницательным голосом, рассказывал о ритуалах плодородия, о мифах, где боги страстно преследуют смертных, о фресках Помпей, изображающих сцены, далекие от целомудрия. Для большинства студентов это была академическая информация, сухие факты из прошлого. Для Елены это было другое.

Ее тело реагировало на каждое слово. Внизу живота разливалось приятное тепло, мышцы становились напряженными, пульс учащался. Она ощущала легкое покалывание в кончиках пальцев, когда профессор описывал технику исполнения определенного ритуала. Ее взгляд непроизвольно скользил по профилю соседа, по тому, как ткань его рубашки обтягивает плечо, по ключицам, выступающим под воротником. Мысли, словно вихрь, смешивались с историческим материалом: вот, древние люди понимали это, чувствовали так же, как она. Их страсти, их желания – это было не греховно, это было естественно.

Елена старалась держать себя в руках. Она впивалась ногтями в ладони, чтобы заглушить физическую реакцию, концентрировалась на записях в тетради, но буквы расплывались, превращаясь в абстрактные символы, которые в ее сознании обретали новые, эротические формы. Она представляла себе, как эти древние люди, их тела, их желания… Как бы это было – отдаться этому порыву без оглядки?

На перемене, когда студенты толпились у кулера, она случайно столкнулась с Артемом, одним из самых видных молодых людей на курсе. Их руки на мгновение соприкоснулись. Электрический разряд пробежал по ее телу, сильнее, чем все, что она ощущала на лекции. Артем извинился с легкой улыбкой, его глаза задержались на ней на секунду дольше, чем требовала вежливость. Елена почувствовала, как щеки заливаются краской. Это было не смущение от неосторожности, а возбуждение от его внимания, от этой микроскопической близости. Ей хотелось прикоснуться к нему снова, ощутить тепло его кожи, узнать, как он пахнет.

Она старалась не показывать этого. Ее одежда была подобрана так, чтобы подчеркнуть достоинства, но при этом не выглядеть вызывающе – темные, облегающие джинсы, чуть приоткрытый ворот блузки, позволяющий увидеть ложбинку. Она научилась быть тонкой, почти невидимой, когда речь шла о ее влечениях, но при этом оставлять едва уловимый след, который мог привлечь внимание.

На семинаре по теме "Любовные письма эпохи Возрождения" ей пришлось особенно трудно. Чтение отрывков, полных страсти, томления, откровенных описаний телесных наслаждений, вызывало у нее почти невыносимое физическое напряжение. Когда профессор попросил кого-то прочитать вслух особенно пылкое письмо, Елена сама вызвалась, ее голос дрожал от подавляемого волнения. Она читала, представляя, что пишет это письмо сама, или что это письмо адресовано ей. Ее взгляд метался по аудитории, задерживаясь на лицах, ища отклик, понимание, или, возможно, разделение ее внутреннего мира.

Она знала, что это может быть проблемой. В ее голове постоянно шла борьба между мощным импульсом и осознанием последствий. Она училась быть историком, человеком, который анализирует прошлое, понимает мотивы и действия людей. И она понимала, что ее собственные мотивы, ее собственные действия могут быть осуждены, могут разрушить ее будущее.

Но вечером, в своей маленькой комнате, когда она оставалась одна, все ограничения спадали. Она могла позволить себе погрузиться в свои фантазии, исследовать грани своего желания, которое казалось бездонным. Она могла представить себя героиней тех самых исторических событий, о которых читала, проживая их страсть, их любовь, их грехи. История для нее была не просто учебным предметом; это была бесконечная палитра человеческих эмоций и желаний, которая позволяла ей понимать и, в какой-то степени, управлять тем, что происходило внутри нее.

Иногда она ловила себя на мысли, что сможет стать выдающимся учителем истории. Ведь кто, как не она, сможет понять истинную природу человеческих страстей, которые двигали всем, что происходило на протяжении веков? Кто, как не она, сможет говорить об этом открыто, честно, без ханжества? Но прежде чем это могло произойти, ей предстояло пройти долгий путь самопознания и контроля, путь, где каждый исторический артефакт, каждая битва, каждая любовная переписка становились зеркалом, отражающим ее собственную, неукротимую природу.

На следующее утро Елена проснулась с ощущением, будто ее тело гудит от накопленной энергии. Это было необычно даже для нее. Недосып, вызванный ночными фантазиями, смешался с предвкушением – предвкушением чего-то, сама природа которого ускользала от нее, но ощущалась как неизбежная. Взгляд в зеркало показал ей глаза, в которых плясали необычные искорки, а губы были слегка припухшими, словно после долгого поцелуя. Она чувствовала себя обнаженной, даже под одеждой, и это ощущение одновременно пугало и возбуждало.

Лекция по истории средневековья, посвященная рыцарским романам и куртуазной любви, казалась сегодня особенно невыносимой. Профессор Аверин, молодой, харизматичный историк, известный своей эрудицией и острым умом, рассказывал о Дон Жуанах прошлого, о сложной игре соблазнения, о власти желания. Его голос, чуть хрипловатый, проникал сквозь плотный слой ее самоконтроля, вызывая волны тепла, распространяющиеся от живота.

Елена сидела в первом ряду, старательно делая вид, что записывает. На самом деле, ее мозг был занят анализом каждого движения профессора. То, как он жестикулировал, как проводил рукой по волосам, как его глаза сверкали, когда он увлеченно рассказывал о страстях, бушующих в душах давно ушедших людей. В его словах она улавливала что-то более глубокое, чем просто академический интерес. Ей казалось, что он понимает. Что он видит ее, чувствует эту вибрацию, этот общий, неуловимый язык.