Ну допустим, или Необыкновенные приключения подкаблучника

Глава 11. Была бы тайна, а уж желающих прикоснуться немытыми руками…

Таинственная для большинства из нас Brujeria[1], как явление, на континенте потомков ссыльных каторжников, трудолюбивых искателей лучших условий жизни и просто авантюристов обычно не вызывает того животного страха, что был естественен в Старом Свете всего пару веков назад, где женщину только лишь за наличие приметного родимого пятна могли сжечь живьём на глазах у готовой обмочиться от восторга толпы её невежественных соседей, только вчера делившихся с ней свежими сплетнями и бравших у неё взаймы щепотку соли.

Официально считается, что европейские расправы над обвиняемыми в ведьмовстве закончились в конце 18-го века казнью швейцарской горничной по имени Анна Гёлди, оправданной затем лишь по прошествии двух веков.

И как это запоздалое оправдание помогло её семье? Её не появившимся на свет детям, внукам, правнукам по вине присвоивших себе незаслуженную власть над чужими жизнями невежественных людей?

До какой поры продолжались в цивилизованной, как полагается теперь полагать, Европе гонения неофициальные, официальная статистика, как и подобает представительнице одной из древнейших профессий, жеманно умалчивает.

Да и закончилась ли охота на ведьм полностью в нашем просвещённом, как нам нравится неизвестно почему думать, сегодняшнем дне? Может ли кто-либо из нас утверждать это с чистой совестью?

Люди, оказавшиеся вдруг за бортом европейской цивилизации и вынужденные выживать, столкнувшись лицом к лицу не только с мягко говоря неготовым к своему истреблению коренным населением, но и с природными силами незнакомого и часто враждебно настроенного американского континента, где любое неведомое животное или невиданное растение, ручей или камень, да даже просто необычно пахнущий воздух могли таить в себе неожиданную опасность для чужака, очень быстро отучились безоглядно подражать во всём своим бывшим европейским согражданам.

На нахраписто обживаемых незваными пришельцами обширных территориях ни привычные молитвы, ни изъеденный едким потом переселенца крестик на обвивающей давно не мытую шею ниточке не помогали ни от укуса диковинной змеи с погремушкой на кончике хвоста, ни от гноящейся раны, вызванной несущей мощное проклятие незамысловатой стрелой с костяным наконечником, ни от лихорадки, коварно валящей с крепких ног только что, казалось бы, пышущего здоровьем главу семейства.

Вот тут-то и пригодилось умение некоторых не имеющих престижных университетских дипломов и презентабельных врачебных кабинетов людей, ведающих нечто, скрытое от других, справляться с одолевающими переселенцев хворями в тысячах миль от ближайших больниц и аптек.

Была по достоинству оценена переселенцами и способность таких людей спасать от мора завезённых на чужой континент издалека лошадей и коров, ценимых там в те времена нередко дороже человеческой жизни.

Не менее полезной оказалась и невообразимая чувствительность этой таинственной человеческой породы, помогающая выбирать наиболее здоровое место для постройки поселения, равно как и избегать мест, явно гиблых для пришлого человека.

Так одни отвергнутые и изрыгнутые Старым Светом научились терпеть под боком других, ещё более гонимых и жестоко уничтожаемых там, но востребованных здесь, в Свете Новом.

И как ни негодовали носители многовекового культа – миссионеры и проповедники, волею судеб занесённые в эти края, чтобы проповедовать свои догмы, местный люд упрямо продолжал в случае необходимости тайно от них обращаться за помощью к тем, кто церковью свирепо во все времена нелюбимы.

И помощь искомая нередко бывала своевременной и эффективной.

Постороннему глазу жилище Маэстро[2] показалось бы скорее холостяцким убежищем старого безобидного книгочея, чем берлогой скрывающего свою истинную суть от обывателей, но довольно почитаемого в узком кругу ведьмака. Не просто уважаемого, но имевшего бы титул не ниже герцогского в ведьмовской табели о рангах, имей это своеобразное разношёрстное сообщество потребность в таковой.

Здесь не бросались в глаза всякому пришедшему ряды пыльных антикварного вида шкафов, полных запечатанных оплывшими пробками с нанесёнными на них таинственными знаками колб с клубящимися внутри снадобьями, вызывающими у каждого, оказавшегося рядом, подспудное желание держаться от них подальше.

Не увидел бы здесь незваный посетитель и седого ворона, встречающего любого чужака немигающим проницательным взглядом прожжённого циника.

Даже обыденно лежащий на самого обыкновенного вида потёртом и продавленном местами диване упитанный кот не был ожидаемо чёрным и, возможно, именно поэтому не вызывал никаких ассоциаций с потусторонними силами. Впрочем, вот это как раз напрасно.

Лишь видимые всем без исключения многочисленные книжные полки могли кого-то удивить разнообразием представленных на них эпох, цветов, размеров и даже запахов.

Кое-кто, мыслящий себя сведущим, утверждает, что ветхий, тщательно оберегаемый рукописный фолиант многовековой давности, содержащий в себе нечто неудобочитаемое для неподготовленного взгляда, пахнет несколько иначе, чем хрусткий, как свежеиспечённый круассан, модный бестселлер.

– Мы спрашиваем, кого можем, Маэстро. Пока у нас нет ничего особо интересного. Правда, двух похожих девушек в одинаковых серо-зелёных футболках вроде бы видели возле самого Университета, – почтительно, но с достоинством излагала немолодая уже женщина, – вряд ли это они – им мало того, что нечего было там делать, это вдобавок ещё и крайне нежелательное место для любой из наших. И если не малышка Марисоль, то Вероника это точно знала.

– Когда мы там видели похожих девушек?

– Позавчера, незадолго до полудня. В тот же день, когда коляску, упущенную зазевавшейся мамашей, остановили на краю дороги какие-то странные молодые мужчины. Их только на следующий день нашли журналисты и по нескольким новостным каналам показали. Так вот, там много зевак тогда собралось, и кое-кто из них будто бы и девушек, подходящих описанию, потом смог припомнить. Или показалось, что вспомнил.