Нулевой 2: Повесть Бессонной

Пролог: Та, что не спит

Темнота не имела дна, и она лежала в ней дольше, чем стоят горы.

Время в гробнице не двигалось — оно осело, как пыль, толстым ровным слоем на всём: на каменной крышке саркофага, на истлевших знамёнах, на костях тех, кого положили сюда сторожить её сон. Если это можно было звать сном. Она не спала — Бессонные не спят, в этом весь их горький дар и вся их кара. Она просто лежала в холоде и темноте, в плену древних печатей, и считала.

Сначала она считала зимы — по тому, как промерзал и оттаивал камень над головой. Потом сбилась. Потом считала падения капель с далёкого свода — кап, кап, кап, медленно, как сочится само время. Потом перестала и это. Считать было нечего. Мир наверху забыл её. Те, кто её запечатал, давно обратились в прах — она чувствовала, как гаснут одна за другой нити их жизней там, в вышине, в тепле, где она больше никогда не будет. Их дети забыли. Дети их детей не знали даже имени той, что лежит под их ногами.

И хорошо, думала она в темноте, с той холодной, отточенной за века насмешкой, что заменяла ей всё прочее. Пусть забудут. Тёплые всегда забывают. В этом их природа — короткая, жадная, суетливая. Они вспыхивают, лопочут о любви и доблести, плодятся, стареют и гаснут, не успев толком понять, ради чего горели. А она остаётся. Она всех их пережила. Она переживёт и тех, кто придёт после.

Это была не гордость. Гордость — чувство тёплых. Это была просто правда, ровная и холодная, как камень саркофага.

Её звали — когда у неё ещё было кому называть себя — Хравнхильд. Дочь древнего рода, из тех, кто в страшный век, когда Спящий под миром впервые потянулся в сны живых, сделал выбор, которого тёплым не понять. Когда Долгая Ночь шла отнять всё тепло мира и уложить его в вечный сон, нашлись те, кто склонился и принял сон с благодарностью, — она презирала их и тогда, и теперь. И нашлись те, кто сказал: нет. Кто отказался быть взятым. Кто, чтобы Долгая Ночь никогда, ни за что не смогла их усыпить, отдал самое тёплое в себе — живую кровь, бьющееся сердце, ласку солнца на коже, — и взамен получил холод, что не кончается, и бодрствование, что не знает покоя, и голод, что не утолить ничем, кроме чужого тепла.

Бессонные. Так их прозвали. Те, кого нельзя усыпить, потому что они отказались жить.

Их боялись и проклинали. Их называли чудовищами — и, по совести, они ими и стали. Но они были и единственными, кого вечный сон Морока не мог тронуть, и в этом, твердила она себе все эти века в темноте, был смысл. Был хоть какой-то смысл.

Её запечатали свои же. За что — это была долгая история, и в темноте у неё было время перебрать её всю, до последней горькой подробности, тысячу раз. Достаточно сказать: она знала то, чего знать не следовало. Видела то, что прятали. И за это её не убили — Бессонную трудно убить, — а сделали хуже: положили в камень, заперли печатями и оставили считать капли в темноте до конца времён, чтобы то, что она знала, ушло в землю вместе с ней.

И вот теперь — впервые за века, за столько веков, что она и считать бросила, — в мёртвой ровной темноте гробницы что-то изменилось.

Сначала она решила, что почудилось. После такого срока чудится всякое. Но нет — оно было настоящим, далёким, наверху, за толщей камня и за тремя кольцами древних печатей. Тепло. Живое тепло шло к её гробнице — несколько искр, тусклых, обычных, мельтешащих, как все тёплые. Это было не ново; за века мимо проходили и звери, и однажды, кажется, забредали люди, не дошедшие до неё. Тёплое тепло её не трогало.

Но среди этих тусклых искр была одна — неправильная.

Хравнхильд, что считала себя неспособной больше удивляться хоть чему-нибудь под этим небом, в темноте своего каменного плена ощутила нечто давно забытое.

Любопытство.

Потому что одна из приближавшихся искр была не такой, как все. Она была тёплой — и при этом неправильной, сдвинутой, будто стояла чуть в стороне от самого мира, не вписанная в его ткань. Хравнхильд чувствовала живых так же ясно, как тёплый чувствует свет и тьму, — за века голода и темноты это чутьё отточилось до бритвенной остроты. И ни разу, ни единого раза за всю свою долгую нежизнь она не чувствовала ничего подобного этому. Искра, что не отбрасывала правильной тени. Тепло, которого в узоре мира быть не должно — и которое всё же было.

«Что ты такое?» — подумала она в темноте, и впервые за века в этой мысли не было ни презрения, ни скуки.

А потом случилось то, чего она ждала и не ждала, надеялась и боялась все эти бесконечные годы.

Неправильная искра коснулась внешнего кольца печатей.

И печать — древняя, нерушимая, поставленная на крови героев, та, что держала её в камне дольше, чем стоят горы, — дрогнула. Зашаталась. Будто чужак, сам того не зная, просто шёл сквозь то, что для всех прочих было глухой стеной, — и стена начала поддаваться, словно её законы для него не писаны.

Хравнхильд лежала в темноте, и холодное мёртвое сердце в её груди, не бившееся столько веков, шевельнулось — раз.

«Иди сюда, — подумала она, и в этой мысли была и насмешка, и голод, и что-то ещё, чему она давно забыла имя. — Иди ко мне, неправильная искра. Кто бы ты ни был. Что бы ты ни был. Разбуди меня».

Сверху, далеко, сквозь камень, донёсся первый за века звук, рождённый не водой и не временем.

Шаги.

Кто-то спускался в гробницу.

И впервые за столько лет, что мир успел забыть её имя, та, что не спит, в темноте под землёй — улыбнулась.