Нулевой

Глава 1. Собеседование

— Пусть ещё минуту подождёт.

Андрей не поднял глаз от папки. Олмар у окна — молча. За окном был октябрь, тот самый средней гнилости питерский октябрь, когда фонари горят в три часа дня, а у машин включены противотуманки, город куда-то плывёт.

— Ты его видел в коридоре?

— Видел.

— И?

Олмар затянулся. В кабинете не курят — правило его собственной фирмы, — но Олмару нельзя запретить. Сорок два года назад, в Кабуле, Олмару сломали правое бедро в трёх местах, и с тех пор, когда он нервничает, он курит, и никто ему ни разу слова не сказал.

— Он сел так, — Олмар показал рукой, — чтобы видеть лестницу, лифт и дверь переговорной. Одновременно.

— И?

— И он не достал телефон. Я сорок лет смотрю на людей, которые ждут. Он не листает ленту. Он не трёт глаза. Он не складывает руки на груди.

— А что делает?

— Сидит.

Андрей наконец поднял глаза.

Папку он сегодня перечитал трижды. Это у него такая старая привычка — перечитывать досье кандидата, пока за дверью кандидат ждёт: бумаги знают больше, чем сам человек. Обычно знают. Сегодня — нет. Папка была аккуратная до последнего штриха. Подтверждённые контракты за пять лет: конвой в Донбассе, двое в Дагестане, атташе в Мали. Всё закрыто, всё живо, все подписи на месте. До 2001-го — ровная строчка: Суворовское, потом военный вуз, потом «подразделение особого подчинения», потом — пропал без вести. И с 2014-го — снова жив, с позывным «Нуль» и чистыми бумагами.

Тринадцать лет — пустота.

— Досье слишком чистое, — сказал Андрей.

— Я знаю.

— Ты его рекомендовал.

— Я знаю, парень.

Андрей не любил, когда Олмар называл его «парнем». Андрею было пятьдесят шесть, он носил фирму с двух тысяч третьего, и за последние двадцать лет его разрешали ругать три человека: покойная жена, Ева и Олмар. Первые две — по любви. Третий — потому что знал его в двадцать три года, тощего лейтенанта ФСО, и всегда помнил, что у Андрея под белой рубашкой без галстука — старая татуировка «Маша», сделанная ещё в училище.

— Ты его рекомендовал именно потому, что досье чистое?

— Именно потому.

Андрей закрыл папку. Тихо — две корочки не должны были хлопнуть, и они не хлопнули.

— Пусти его.

Олмар потушил сигарету о край кофейной чашки, которую Андрей никогда больше не возьмёт в руки. Это у них давно такой сценарий. Чашка живёт для окурков. Каждый раз Андрей обещает себе её выбросить. Каждый раз — забывает.

Дверь открылась.

— Закройте плотнее, сквозит, — сказал Андрей, не поднимая глаз.

— Закрыл.

У человека в дверях был рост под метр девяносто, плечи плотные, но не тяжёлые — собранные. Тёмно-русые волосы, короткая стрижка. Серые глаза. Одет в простой тёмный свитер и тёмные брюки, на ногах — ботинки, такие, что по ним нельзя понять марку, только то, что в них три года ходят каждый день. Он закрыл дверь за собой одной рукой, не оборачиваясь.

Сел.

Ровно туда, откуда было видно оба окна и обе двери.

Полторы секунды — на взгляд по комнате. Андрей отметил это механически, как судья отмечает время на секундомере.

— Марк Игоревич, верно? — сказал Андрей.

— Марк. Можно без отчества.

— Чаю или кофе?

— Спасибо. Нет.

— Воды?

— Если можно.

Олмар сам встал, сам налил в стакан из графина, сам подал. Марк взял — подхватил снизу, пальцами под донышко, стенок не коснулся. Андрей снова отметил: человек, которому когда-то показывали, как не оставлять отпечатков на стекле. Может быть, пятнадцать лет назад. Может быть, позавчера. Неважно.

— У вас в досье пропуск.

— Знаю.

— Тринадцать лет. С 2001-го по 2014-й.

— Знаю.

— Что скажете?

Марк поставил стакан. На мизинце левой руки у него было тонкое серебряное кольцо — без камня, без заметной гравировки. Старое.

— Это закрыто.

— Мной — нет.

Марк ответил не сразу. Не потому, что не знал ответа, а потому, что искал формулировку, которая его не подведёт. Андрей видел эту паузу и узнавал её. Так молчат люди, у которых есть подписка.

— Подразделение, в котором я служил, — не существует. Формально. Я не могу ответить вам на этот вопрос без риска — ни для вас, ни для меня.

— Хорошо сформулировано. Вас этому учили?

— Да.

Андрей коротко засмеялся. Смех получился сухой — откашливание.

— Давайте иначе. Кто вас рекомендует?

— Полковник Шихман Б. Д.

— Шихман — не человек. Это фамилия, которая закрывает вопрос.

— Знаю.

— Почему он вас рекомендует?

Марк снова подержал паузу.

— Потому что я жив после Мали.

Олмар медленно повернулся от окна. В этот момент Андрей увидел то, что раньше не видел: под левой челюстью Марка, тонкой светлой нитью, шёл шрам. Сантиметров семь. Его было видно, только когда Марк поворачивал голову к Олмару — к правому плечу.

— Вас зовут «Нулём».

— Да.

— Почему?

— Нумерация моего потока начиналась с нуля.

— Такая шутка?

— Нет.

Андрей положил руки на папку, сплёл пальцы.

— У меня фирма. Тридцать пять лет я в деле, плюс-минус — служба, потом своё. Я видел ребят из «Вымпела», из ГРУ, из служб, которых в списках нет. Я умею их читать. Вас — не умею. Это мне не нравится.

— Понимаю.

— «Понимаю» — вежливое слово.

— Других я не знаю.

— Правда?

— Правда.

Олмар хмыкнул от окна. Тихо. Почти про себя.

Андрей откинулся в кресле. Кресло было старое, кожаное, дорогое, и скрипело в одном и том же месте уже двенадцать лет. Андрей не менял. Скрип раздражал посторонних — и этим служил отбором: те, кого напрягал скрип, уходили с собеседования мокрые. Марк не повёл и бровью.

— Особая категория оплачивается выше. Вы знаете.

— Знаю.

— Первое задание — через два дня. Аэропорт. Моя дочь.

Он ждал реакции. Любой: вздрога, быстрого взгляда, движения кадыка. Молодые ребята из спецназа на этой фразе выдают себя — понимают, что их ставят не в группу, а в личку, и понимают, что это другая ответственность. Марк не дёрнулся.