Нулевой километр

22

Шокированная, Дуня замерла. Потому что в неожиданной тишине, пришедшей на смену громыхающей на набережной музыке, смогла отчетливо расслышать разговор Семена с матерью. И это было ужасно. Происходящее не укладывалось у нее в голове. Не вписывалось в картинку того мира, в котором Дуня жила и мечтала. Нет, конечно, о жизни Краснова по школе ходили сплетни. Порой они даже долетали до нее… Может, поэтому Дуня думала, что все-все о нем знает. И только сейчас вот осознала, как ошиблась. Она понятия не имела, ни как он живет, ни с чем ему приходится сталкиваться ежедневно. Может быть, она вообще ничего не знала о нем, настоящем.

Дуня скосила взгляд на отца, который, конечно, тоже все слышал. Андрей Викторович сидел, не сводя взгляда с Сандалова старшего, который приехал с опозданием (мэру простительно!) и неожиданно для всех решил взять слово.

– Что ты себе позволяешь, щенок! – вновь донеслось из кухни.

– Да пошла ты! Пошла ты… – шторка дернулась, Семен выскочил в зал и пронесся по нему к выходу. Дуня вскочила следом.

– Дуня, сядь! – сквозь шум в ушах донесся голос отца. Дуня по привычке остановилась. Посмотрела на него, и снова в спину удаляющегося Краснова, и все-таки побежала за ним.

– Семен, подожди. Ты куда? Собрание еще не закончилось! – с трудом нагнала того на ступеньках.

– Тогда почему ты здесь? Иди! А то еще пропустишь что-нибудь важное, – бросил Краснов неожиданно зло. Дуня опешила:

– Ну, а со мной ты так за что?

Семен обернулся, но в сгущающихся на улице сумерках она все равно не смогла разглядеть его лица.

– Извини, – с шумом выдохнул он. – Ты права.  Знаешь, мне сейчас правда лучше побыть одному.

Семен крутанулся на пятках и помчался вниз по ступенькам к пляжу. Дуня с силой закусила губу. Гордость не позволяла пойти за ним следом. А беспокойство за него не давало уйти. Вжимая пальцы в металлические перила, Дуня взволнованно наблюдала за тем, как Семен размашисто шагает все ближе и ближе к морю. Как садится и замирает, уставившись на дотлевающий на горизонте закат. Напряженный до невозможности. И такой неправильно одинокий. Сейчас Семен напоминал ей маленького потерянного мальчика, которого ей до зуда в пальцах хотелось пожалеть. Но это было неправильно. Уже тогда что-то подсказывало Дуне, что жалости он не только не примет, но и никогда не простит. Вместе с этим потерянным мальчиком в Семене уживался вполне себе взрослый мужчина. Крепкий мужчина, гордый. Сильный и волевой. Который так целовался, что… Дуня отвела ладонь от перил и осторожно потрогала губы. Который целовался так, что у нее и теперь горела кожа. Словно он на ней выжег клеймо. Конечно, в своих мечтах она много раз представляла этот поцелуй, но… её мечты и близко не стояли с реальностью. Не стояли с реальностью, да и не готовили к ней.

Не чувствуя под собой ног, Дуня слетела с лестницы. Наклонилась, чтобы снять обувь, и, стараясь ступать бесшумно, поравнялась с Семеном. А потом так же тихо, не привлекая к себе внимания, опустилась рядышком с ним. Их руки едва не соприкасались мизинцами. И в этой несостоявшейся близости было что-то такое, от чего у нее дыхание замирало, и сердце сбивалось с ритма.

 К вечеру стало гораздо прохладней, но, несмотря на охвативший ее озноб, Дуня и не думала уходить. И в какой-то момент ее терпение было вознаграждено. Тяжело вздохнув, Семен закинул руку Дуне на плечи и осторожно прижал к себе. Его большое тело было ненормально горячим. Как печка на старой еще дедовской даче. Дуня уткнулась носом Краснову в подмышку. Вдохнула его терпкий аромат. Неглубоко, чтобы он не догадался, что она, может, только им одним и дышит.

– Зря это все, – шепнул Семен ей в волосы.

– Что именно?

– Все. Ничего ведь у нас не будет, Дунь. Так, только нервы друг другу попортим.

– А не будет-то почему?

– Потому что разные мы. Слишком разные, чтобы у нас с тобой хоть что-нибудь вышло.

– А с Сандаловой вы, выходит, одинаковые? – вспылила Дуня, удивляясь тому, сколько горечи просочилось в её тихий голос. Семен замер. Отстранился, внимательно вглядываясь в Дунино лицо, но все же вряд ли что-то разглядев в темноте.

– Если только в одном.

– И в чем же?

– Ты не поймешь. Да это и не важно.