Нулевой километр

23

Дуня затихла, обдумывая его слова. Семен медленно разорвал их объятья и встал. С опозданием Дуня последовала его примеру. Обхватила себя за плечи в безуспешной попытке согреться и, стуча зубами от холода, проговорила:

– Знаешь, думаю, ты мне соврал.

– Когда?

– Когда сказал, что ничего не боишься. Да ты напуган, может, больше нас всех. И все твои слова о том, что ты знаешь, как сложится твое будущее – полная чушь. Ни черта ты не знаешь. Ни чер-та! Ты в таком ужасе, что боишься даже попробовать…

– Что?

– Что-то стоящее! Мне кажется, ты настолько привык к плохому, что сам избегаешь хорошего. Оно тебя безумно страшит. И ты бежишь от этого хорошего, как от чумы, – выпалила Дуня. –  Семен…

– Что?

– Ты думаешь, что недостоин? – затаила дыхание.

Из-за тучи выкатилась круглая, как блин, луна. В ее холодном голубом свете глаза Семена блеснули.

– Ты спятила, – усмехнулся он, после чего развернулся и ушел, ни разу не оглянувшись. Возможно, будь Дуня чуть более уверена в себе, она бы побежала за ним. И ведь дожала бы! Но вот как раз уверенности ей и недоставало. Уже спустя минуту собственные слова и нелепые вопросы Дуне показались такими самонадеянными, что ей стало до невозможного стыдно. С чего она вообще решила заняться этим глупым психоанализом? В конце концов, у происходящего было гораздо более простое объяснение. Она ему просто не нравилась. И вся обходительность Краснова объяснялась лишь тем, что он хотел поступить с ней, влюбленной дурочкой, по-джентльменски. Отсюда и его нелепые «мы слишком разные»…

Какая, к черту, разница, какие они – разные или одинаковые? Все это лишь шелуха. Не имеющая значения, когда любишь. А он не любил. Не любил – и все тут. Выкуси, Дуняша.

Звонок телефона застал Дуню, когда она, окончательно расклеившись, тащилась вверх по ступенькам.

– Да? – шмыгнула носом.

– Дунь, ты где?! Цыплята вылупляются! Мы все мчим к Ромке, ты с нами?

– Ага. Скоро буду.

Но скоро не получилось. К моменту, когда Дуня добрела до дома Быкова, вылупились двадцать семь из тридцати цыплят. И теперь они, страшные и несуразные, копошились в заранее приготовленной коробке в окружении склонившихся над ними ребят.

– Ну, вот! Двадцать восьмой пошел. А ты, Ром, говорил, что все ни за что не выживут, – заметила Мариам, в восхищении разглядывая птичье потомство.

– Ага. Так обычно и бывает. Выживает хорошо если процентов восемьдесят пять. А у нас, считай, сто.

– У тебя талант, Ром, – улыбнулась Караулова. А Ромка (о чудо!) вполне уверенно ей ответил:

– Да ладно тебе. Просто повезло.

– Нет-нет, я настаиваю. Никакое это не везение. Я уверена, что и с оставшимися яйцами будет все хорошо.

– Было бы круто. Мариам…

– М-м-м? – промычала та, ласково почесывая пальцем еще влажное птичье брюшко.

– А что ты с ними будешь делать?

– С кем?

– Ну, с цесарками.

Мариам открыла рот, но далеко не сразу нашлась с ответом. Дуня решила, что у неё его в принципе не было, и Мариам придумывала, что сказать на ходу.

– Эм… Вообще-то я надеялась, что ими займешься ты.

– Я?! – удивился Бык.

– А что? Ты же у нас лучше всех в этом всем разбираешься, – вмешалась в разговор Юля.

– Ну… – Ромка почесал в макушке. – Не знаю. Цесарок у нас не было никогда. Да и куда их? Тридцать штук. Шутка ли? У нас и корма нет.

– Мы купим! – уверенно кивнула Мариам. – Правда, ребят? Скинемся и купим!

– А дальше что прикажете с ними делать? Если только пустить на убой.

– Ну, раз другого выхода нет… – Мариам пожала плечами и впялилась в пол.

– Чего? – сощурился Женька. – А гуманизм, что? Все? Отменяется? – Пять пар глаз уставились на Мариам.

– Мы сделали все, что могли! Дали птенчикам жизнь, – защищалась та.

– Чтобы потом их самим же и укокошить?

– Все мы смертны, – философски заметила Мариам, вцепившись в деревянную балку белыми от напряжения пальцами. – Зато они поживут! И я уверена, их жизнь будет счастливой. Под нашим-то попечительством.

– Сомнительно, – буркнул Кравец.