Нулевой километр

41

Юлька открыла рот. А ведь и правда! Там действительно говорил, что видел обжимающихся Клеточку и Стакан Стаканыча. Точнее, писал. У нее даже имелось тому документальное подтверждение от нужной даты. Если их переписку в аське можно этим самым подтверждением считать.

– Это что же получается? Вы… Вы сами свой телефон и потеряли?! – Дуня подперла бока кулаками и пошла, пошла на Клеточку, будто хотела ей вмазать, ну, или, на худой конец, ту встряхнуть...

– Ничего я не теряла! – побагровела Клеточка. – Нет, вы только посмотрите, что происходит! Да эти маленькие дряни просто сговорились…

– Анастасия Сергеевна, держите себя в руках! – процедила Ольга Петровна. И после ее слов в тесной комнатушке воцарилась ну просто звенящая тишина. Нарушаемая разве что шумным дыханием Клеточки. Тогда у матери не оказалось времени, чтобы как следует допытать Юльку о том, что случилось конкретно с ней. Ее вниманием целиком и полностью завладела ситуация в целом. Выволочку получили и Клеточка, и Стакан Стаканыч. По-хорошему, конечно, их следовало увольнять. Да не просто так, а с волчьим билетом. Но был март месяц. До окончания учебного года оставалось всего ничего. Найти им замену в это время было практически невозможно. Это понимали все. Поэтому никто особенно не удивился, когда на следующий день и Анастасия Сергеевна, и Иван Иваныч вышли на работу. Интрига заключалась в другом. Ребята гадали, заставят ли Клеточку извиняться. Семен утверждал, что ему эти извинения по барабану, и успокаивающе поглаживал руку Дуни, которую от случившейся несправедливости буквально трясло. Остальные реагировали хоть и не так эмоционально, как Степанова, все же жаждали справедливости. Это чувство было настолько острым, что когда Клеточка пришла на урок и начала его вести, как ни в чем не бывало, просто встали и в знак протеста вышли из класса. И, может быть, никогда потом, в своей взрослой жизни, они не чувствовали себя такими свободными, как тогда. Ведь на их стороне была не только правда, но и отсутствие страха, который смог бы заставить их замолчать из чувства самосохранения или по какой-то другой причине.

Они толпой подались на пляж и просидели там до самого вечера. Болтая ни о чем, делясь планами на жизнь, вспоминая смешные истории из общего прошлого и весело хохоча.

Потом об их выходке узнали родители. Некоторым из ребят, конечно, досталось. Но в основном те отнеслись с пониманием к их демаршу.

– Тэбе нельзя прапускать быологию! Тэбе по ней экзамэн сдавать! – бушевал Рубен.

– Я не буду сдавать биологию, – прошептала Мариам.

– Что?

– Я не буду сдавать биологию. Потому что я не хочу поступать в медицинский! Я не хочу быть стоматологом. Я… я лучше застрелюсь! Вот что. – Мариам вскочила с дивана, очень явственно ощущая, как вместе с прорвавшимися наружу слезами с души скатывается лежащий на ней неподъемный груз. Она так долго боялась признаться родителям в том, что их планы совершенно не совпадают с ее собственными, что теперь, когда она это сделала, не почувствовала ровным счетом ни-че-го. Ни страха, ни вины, ни желания тут же пойти на попятный.

– Застрелюсь? Это что вообще за разговоры? – испугалась Лали.

– А что мне остается, когда вы все за меня решили? – Мариам всхлипнула, ее телом прошла волна – предвестник зарождающейся истерики.

– Твои сестры…

–  Я – не мои сестры! Я не хочу всю жизнь ковыряться в чужих зубах. Я хочу быть ресторатором! Хочу продолжить дело моего отца, деда и прадеда!

– Но ты ведь не малчик, Мариам. Ты не можешь работать в шашличной.

– Да. Я не мальчик! И работать в шашлычной я не собираюсь.

– Тогда как ты будешь продолжать дело предков? – ласково улыбнулась Лали.

– Я превращу наше кафе в лучшее заведение на всем юге! Вот как. В самое-самое лучшее… Там будут скатерти и люстры. Устрицы и отличное вино. А если нет, то…

– Застрелишься. Это мы поняли.

– Устрыцы?! Толко чэрэз мой труп. Это что за еда такая?! Так, какые-то сопли, ей богу…

– Помолчи, Рубен! Не видишь, нашей девочке плохо! Пойдем, моя хорошая, расскажешь, что ты задумала…