Няня для (дочери) босса

14.

Резкий, истошный крик выдернул меня из сна. Я подскочила в кровати, словно меня ударило током.

Секунду-другую тупо таращилась в темноту, пытаясь сообразить, где я, кто я и, собственно, что происходит.

В голове царила полная каша из обрывков снов и бессвязных мыслей. «Откуда здесь дети? И вообще… Кто все эти люди?» – пронеслось у меня в голове, прежде чем я окончательно не пришла в себя.

Ах, да, Карина! Работа. Я – няня. И вот это все безумие, которое я по собственной глупости ввязалась.

С трудом нашарив в темноте тапочки, я пулей вылетела из своей комнаты и помчалась в детскую.

Крик не утихал, а, наоборот, становился все громче и отчаяннее. Сердце колотилось в груди, как бешеное.

Влетев в комнату, я увидела Карину. Она сидела на кровати, вся в слезах, бледная, как полотно, и кричала. Кричала так, словно ее режут. И это был не просто детский плач, это был какой-то животный, первобытный ужас, вырывающийся из самой глубины ее маленькой души.

– Мамочка, не умирай! Мамочка! Не надо! У тебя кровь! Мамочка, я не хочу! – выкрикивала она сквозь рыдания, задыхаясь от слез.

И тут меня, как обухом по голове. Стало понятно, что ей снится. Что она видит во сне смерть своей матери. Это объясняло все. Весь этот недетский надрыв, весь этот ужас.

Я, конечно, знала, что мама Карины умерла, но обстоятельств смерти мне никто не рассказывал. И, честно говоря, я не особо этим интересовалась. Пока вот это не увидела… не услышала…

Стояла, как парализованная, не зная, что делать. Что говорить? Как утешить ребенка, который заново переживает самую страшную трагедию в своей жизни?

Я, конечно, не психолог и не настоящая няня, но ситуация требовала немедленных действий.

Собрав всю свою волю в кулак, я подбежала к девочке и, недолго думая, просто взяла ее на руки.

Карина вцепилась в меня мертвой хваткой, продолжая рыдать и завать маму.

И вот тут-то меня прорвало. Внутри что-то сломалось. Вся моя ирония, весь мой сарказм, вся моя показная отстраненность – все это исчезло, как дым. Осталась только жалость. Жалость к этому маленькому, беззащитному существу, потерявшему самого дорогого человека в своей жизни.

Я начала ее укачивать, как младенца. Тихонько, еле слышно, напевая какую-то старую колыбельную, которую помнила еще из собственного детства. Слова вылетали сами собой, словно всплывая из глубин памяти.

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю… Придет серенький волчок и ухватит за бочок…

Волчок, конечно, не пришел. Но постепенно, очень медленно, Карина стала успокаиваться. Ее рыдания стихли, дыхание выровнялось. Она по-прежнему крепко держала меня за шею, но в ее движениях уже не было той судорожной паники.

Уложив ее обратно в кровать, я не рискнула уйти. Легла рядом, обняла ее и продолжила тихонько напевать колыбельную. Она, кажется, уснула практически мгновенно. А я так и лежала рядом с ней, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий сон.

Так мы и проспали до самого утра. Я, в неудобной позе, с затекшей рукой и ноющей спиной. И Карина, уткнувшись носиком мне в плечо, спокойно и безмятежно.

Проснувшись утром, я почувствовала себя какой-то опустошенной. И, одновременно, какой-то другой. Словно что-то изменилось внутри меня. Я больше не смотрела на Карину, как на избалованную принцессу, доставляющую мне одни неприятности.

Я видела в ней просто маленькую девочку, пережившую страшную трагедию. И нуждающуюся в любви и заботе. Как бы пафосно это не звучало.

Наверное, чтобы понять это, нужно было проснуться посреди ночи от детского крика, услышать отчаянные слова, и просто обнять этого ребенка. Просто побыть рядом. Просто дать почувствовать, что она не одна.

Осторожно высвободившись из детских объятий (боялась разбудить), я тихонько спустилась вниз. В доме еще царила утренняя тишина.

Только на кухне, как всегда, шуршала Ирина. Она разливала кофе, и по ее покрасневшим глазам сразу было видно – ночь тоже выдалась неспокойной.

– Доброе утро, – тихо сказала я, стараясь не нарушать утреннюю идиллию.

Она вздрогнула от неожиданности и обернулась.

– А, Анастасия Викторовна. И вам доброе. Карина как?

– Спит. Спокойно спит. Слава Богу, – ответила я, присаживаясь за стол. – Ирина, можно вас попросить? Расскажите мне… что случилось с Натальей Игоревной? Как она погибла?

Ирина замерла, кутаясь в свой цветастый халат. В ее глазах плескалась какая-то обреченность. Видно было, что ей тяжело говорить об этом. Очень тяжело.

– Зачем вам это? – тихо спросила она, избегая моего взгляда.

– Думаю, я должна знать. Я видела, как Карина плакала ночью. Что ей снилось… Ей было очень страшно. Я думаю, что если я пойму, что произошло, мне будет легче ей помочь.

Она вздохнула, тяжело и протяжно, словно собираясь с духом. Поднесла чашку кофе к губам, сделала маленький глоток, и, наконец, начала свой рассказ.

– Наталья Игоревна болела с самого детства, – голос ее дрогнул, и она замолчала на некоторое время, собираясь с мыслями. – Какое-то аутоиммунное заболевание.