Нюра, Глазки–васильки…

НЮРА, ГЛАЗКИ–ВАСИЛЬКИ…

ПОМНИ ВОЙНУ!

С. О. Макаров, вице-адмирал РИФ

- Нюрка! Нюра! Нюрушка! Да где же ты ходишь, внученька?

Звала светлым, жарким летним вечером внучку старая Аксинья. Хотя старой ее называли в селе уже многие годы, Аксинья, как сегодня, помнила тот, казалось бы, недавний осенний вьюжный день, когда, чтобы не разреветься в голос, она судорожно прижимала к губам концы потрепанной шалешки, провожая на перроне полустанка своего Захара на "японскую" войну.

- Анечка! Пойдем ужинать, хорошая моя!

Любила Аксинья внучку, да и как не любить, та была ее вылитой копией, лет только этой "копии" было всего-ничего. Шел голодный 1922 год и ужин в семье Ерофеевых составляли наполовину наполненный вареной в мундире картошкой шестифунтовый чугунок, щедро посыпанной бабкою свежим укропом, пара золотистых луковиц, половинка калача ржаного хлеба, да томленая в другом чугунке, поменьше, сладкая репка, на радость малой внучке.

- Бабушка, а бабушка, а скажи мне родимая, как ты деда-то повстречала? Ведь поди и ты, и он, могли не сойтись? Он - в одну сторону, ты - в другую? - лежа на печке допекала малышка расспросами пожилую женщину.

- Могли, конечно, но Бог помог. И встретились вот, полюбили… Но долгого счастья не увидели, - ответила Аксинья, почему-то некстати отерев глаза тыльной стороной ладони.

- Я ведь тоже еще и маленькой когда-то была.

- Да не уж то?

- Верно. И моя старая бабка не раз говорила мне:

- Все мы, бабы любопытны. С кем Господь сведет жить-быть рядышком? Как вместе бытовать станем? Каков он окажется – твой суженый?

- Баб, а кто это - суженый? Ты вот молвила?

- Человек.

- Тот, с кем ты сама будешь своею волей и обетом перед Богом связанная, нести крест всю свою жизнь.

Запал этот "суженый" маленькой Анне с тех далеких пор. И, так и сяк, пыталась разузнать, про него, внучка, допекая Аксинью расспросами… Не знаю, сама ли придумала бабка или правду сказала, но как-то раз повела Нюрку за деревню, где с небольшого золотистого от колосьев ржи холма открывались уходящие по южнорусской равнине в пыльную даль тряские ухабистые проселки.

- Вот, запомни внученька, как полуденный жар сойдет на нет, появятся в пшеничном поле, что за дорогой на пологом бугре, вихри-суховеи. Так и зарыщут они по хлебам. Туда-сюда. И, если, вдруг, суховей ненароком к тебе подвернет, не пугайся пыльного столба, внимательно всмотрись в его, в самый вихрь, там и привидится тебе твой суженый.

Конечно, не один раз бегала босоногая девочка высматривать суженого. Со временем, правда, понемногу, стал забываться бабкин рассказ. Да и как не забыть, некогда мечтать - в деревне даже малолетки сызмальства в трудах. Кур покормить. Помои телку дать. После, как ручонки окрепли понемногу стала Нюра и жито жать, как мать научила. Хлопот во дворе, огороде и поле - невпроворот. Всего и не перечислить. За проходящими мимо днями и месяцами не заметил никто, а вот - выросла Анна – Нюрка статной девушкой. Рослой, стройной, привычной к труду, доброй и на удивление ясноглазой. Как-то совсем неожиданно, люди стали замечать ее поразительное сходство с покойной бабкой Аксиньей.

- Гляди, ка какие у Нюрки то глаза. Ну, прям синева небесная!

- Да нет же, не небо - синенькие полевые васильки как раз будут!

Так и стали звать ее меж собой и свои-родные и соседи: Нюрка – глазки-васильки.

Вот уже и заневеститься время подоспело. Парни сельские, завидев Анну старались выглядеть взрослее и солиднее. Но пригладив ладонью, по-дружески, по буйным вихрам Ваську и попеняв, шутя, на "сурьезность" Никифору, девушка никому не дала повода считать себя своей подругой. Родители женихов и мама Нюрки недоумевали. Такая справная девка, красавица, работящая, добрая и ходит в невестах.

А она, почти ежедневно, выбегала в послеобеденный час на перекрёсток полевых дорог. Немного задержится, постоит, посмотрит неведомо куда и вновь трудиться спешит. Мать ее, Катерина, забеспокоилась было, но вспомнила бабкин предсмертный наказ: "В замужество Нюрку не невольте, она сама себе знатного мужа съисчет!" - и приостыла.

Однажды, привычно выйдя на холм у перекрестка Анна, оглянув окрест и не увидев вихрей вблизи, присела на бугорок. Вспомнилась ей бабка Аксинья, и она малолетняя, стоящие на этом самом месте многими годами прежде… Вздохнув с сожалением о былом, девушка встала и уже собралась идти в недалекое село, как внезапно обнаружила на перекрестке проселков в клубах дорожной пыли подъехавшую машину, грузовик-полуторку, из кузова которой легко выпрыгнул молодой высокий подтянутый военный с небольшим тёмно-синим фибровым чемоданом.

- Кто это? Почему так задорно улыбаются губы военного, так форсится, надетая лихо, по-казацки, набекрень фуражка командира?

- Здравствуй Нюра! Не узнала? Да, я Сашка Руссиянов, твой сосед. Дом моих родителей через три от вашего по другому порядку! Вот, закончил военное училище, стал лейтенантом и, теперь перед назначением в часть, приехал в отпуск домой.

На селе все важное и серьезное от крестин до похорон всегда происходит обстоятельно и неторопливо, выверено годами. Поэтому, стало чем-то вроде всполоха-пожара, то, что назавтра Степанида и Иван Руссияновы пришли поутру к дому Ерофеевых "при полном параде". Иван в вычищенных до блеска сапогах "хрому чистого" и царском "егории" на груди, а Степанида надела поверх кофты старинные жемчужные, неизвестно откуда взявшиеся в роду бусы.

Село замерло.

- У вас товар, а у нас – купец! - нараспев проговорила Степанида. Иван охотно поддакивал…

- Да, у нас! И у вас…

- Батюшки-светы! - вдовая Катерина заголосила с невысокого подгнившего крыльца своего старого дома.

- Да как это так, еще вчера и никого, а сегодня, вдруг– сваты!

- Доченька, выйди-ка сюда и поглянь на такое диво-дивное!