О чём молчат ведьмы.

33.

Утром Стася еле открыла опухшие глаза, нашла написанное вчера письмо Виге и, не перечитывая, сожгла его. В конце концов, она ведь сказала ей, что хотела. Но той необязательно было это знать.

…Последующие дни перемешались между собой, как краски в акварели. Но побеждала везде чёрная. Стасе хватало сил лишь позвонить бабушке, чтобы узнать о состоянии её здоровья. Старая Ксения чувствовала, что с внучкой что-то происходит, но та объясняла, что на день рождения сильно простыла и теперь лечится...

К Стасе приходили ведьмы, пару раз приезжал Стас, заезжала Вига, ещё пыталась поговорить мать Станислава... Но она упрямо никого не пускала, ни с кем не общалась и только говорила через дверь, чтобы её оставили в покое. Никогда Медовая бухта не казалась Стасе такой многолюдной. Люди утомляли её, у неё не было сил ни слушать их, ни разговаривать с ними.

Лишь под покровом ночи она выходила к морю. Непричёсанная, унылая. У воды скидывала одежду и шла купаться. Темноты она больше не боялась. Скорее, чувствовала себя в ней защищённой.

Стася заныривала под воду и открывала глаза. В этой кромешной черноте она вглядывалась в подводное пространство, доводя себя до абсолютного изнеможения, пока животный инстинкт не выбрасывал её хрупкое тело на поверхность, где она вдыхала полной грудью кислород. И только в это короткое мгновение ей казалось, что она живёт. Потом всё вокруг снова становилось мутным.

Через неделю, когда Стася разговаривала с бабушкой, девушке вдруг очень захотелось обнять её и всё-всё ей рассказать. Она пообещала Ксении приехать завтра.

 — Не надо, не приезжай, прошу! — засопротивлялась Старая Ксения. — Я плохо выгляжу и не хочу, чтобы ты меня лицезрела такой.

 — Но я очень хочу увидеться. Я всё же приеду, завтра после обеда, — пообещала Стася.

Она взглянула в маленькое зеркальце, висящее в тёмном углу кухни, и содрогнулась: осунувшееся лицо, чёрные круги под глазами, спутанные волосы. Как давно она ела? Она уже и не помнила... Оглянувшись вокруг, ужаснулась ещё больше — никогда дом не выглядел таким грязным и неухоженным.

Стася зажгла везде свет, достала тазы, тряпки и стала драить всё вокруг. До самого рассвета она приводила в порядок каждый уголок в доме. В рассветной мгле пошла в огород — там в теплице сохли помидоры. Она срочно полила их и собрала зрелые плоды. На грядках набрала корзину огурцов, настригла зелени. Сняла созревшие кабачки.

Вернувшись в дом, пошла в ванную и долго мылась под душем, оттирая с себя грязь и печаль. Солнце только-только поднялось, но уже пекло, предрекая жару. Стася скинула с влажных волос полотенце на плечи и в одном халатике босиком пошла к морю.

Тихая вода ласково и радостно шуршала у её ног. Море, узнав Стасю, пыталось прикоснуться к ней, целуя её ноги. Стася бросила полотенце на песок и присела на него, теребя пятернёй волосы, чтобы высушить их быстрее. Она закрыла глаза от слепящего низкого утреннего солнца, которое приятно щекотало ей пятки, игриво дразня солнечными зайчиками. От лучей море снова стало всё сплошь золотисто-янтарным.

 — Я люблю тебя, Медовая бухта, — тихо сказала Стася и, утомлённая, вытянулась на полотенце, нежась в тёплых потоках.

...Она была чайкой и летела над безбрежным морем. Низко-низко, задевая иногда белым крылом воду. Море, покрытое мелкой рябью, время от времени обдавало её свежими солёными брызгами. Капли, попадая ей прямо на сердце, привычно жгли рану. Она всё летела и летела, махая большими крыльями, чувствуя в них приятную усталость. Стася подлетела к берегу и поднялась высоко под облака. Она кружила над лесом и проводами высоковольтных вышек. Под ней замелькали домики и маленькие, словно игрушечные пупсы, люди. Где-то там, среди них были Вига, мама, Станислав… Как же они далеки от неё! Они там, внизу... Любили, страдали, обманывали, мучились… Пусть они живут, как хотят. Пусть… А ей было привольно здесь, в вышине, в другом мире, и в людской возвращаться не хотелось. Ветер шумел в ушах, ласкал ей крылышки, солнечные лучи грели белую спинку, и она, подхваченная потоком, наконец застыла, расслабилась, уносимая воздушными волнами туда, за облака, в бескрайнюю обитель спокойствия.

...Очнулась Стася лёжа на берегу. Над ней, вскрикивая и переговариваясь, носились стрижи, хватавшие утреннюю мошкару. Стася долго непонимающе на них глядела.

Это был сон? Она, приподнявшись, осмотрелась. Песок вокруг усеян следами чаек. Или это была явь? Она не знала. Девушка встала, все её мышцы болели. Но на сердце осталась та лёгкость, которую она испытала в измотавшем её физически и всё же таком прекрасном полёте. Пожар в душе закончился. Его залило морской водой и остудило ветром. На его месте зияла пустошь. И пускать на неё Стасе больше никого не хотелось. Она уже не обижалась, не злилась, не ревновала… Пусть все будут счастливы, но где-то в параллельной с ней Вселенной. Пусть не пересекаются, не трогают, не касаются, не тормошат её собственный мир. Он широкий и чистый, как безбрежное небо, и Стася одна здесь хозяйка.

Рана покрылась коркой, и откуда-то появились силы. Стася встала, взяла полотенце и направилась в дом, легко ступая по песку, словно паря над ним. В саду она нарвала цветов и начала собираться в город.

Перед самым выходом взглянула в зеркало и опешила. За эту неделю она очень сильно изменилась. Черты заострились, но само лицо стало красивее, взрослее. Только взгляд теперь был чуть жёстче и собраннее — будто она смотрела на полыхающий огонь. Тело Стаси налилось, стало грациозным...