О чем поет канарейка

1. Суждено

​Англия, графство Кент. Начало XIX века.

«…Моя милая Флоренс, вы не оставляете иного выхода, кроме как умолять вас более не писать о птицах. Не потому, что канарейки мне неинтересны, но потому что восторженная пылкость, с какой вы говорите о своей стайке, порождает во мне не самые подобающие мысли.

Мне чудится, что ваш почерк расплывается волнительной рябью, само письмо тает, а сквозь него проступает образ девы, сидящей за столом. Я слышу скрип пера поперек канареечного щебета и вижу, как вы (неземное создание!) мерцаете в окружении перышек, летающих в солнечных бликах. В моем воображении вы по-весеннему юны и светловолосы. Возможно, вы касаетесь губ кончиком пера, когда выдумываете для меня очередную колкость?..

Вы, заключенная в безжизненных строках, обретаете жизнь и плоть, когда пишете о канарейках. Прошу, оставим их.

Поведайте лучше, удалось ли ознакомиться с «Томом Джонсом» Генри Филдинга? Буду рад узнать, нашли ли вы роман занимательным, и в особенности ваши мысли о восстании якобитов.

Искренне ваш, Незнакомец».

***

​Способна ли любовь вызвать такой же головокружительный, сладкий испуг, как скорость?

Я знала ответ определенно. Да. Именно любовь лишила меня сна, вывела к конюшне до рассвета и погнала вскачь по иствеллским землям. Заспанная тропа взбудоражилась клубами пыли, проносящиеся деревья смазывались в единое пятно, и даже густой туман боязливо отпрыгивал от копыт.

Я летела так, будто приличий не существовало. Не было въедливой влаги, пропитавшей плащ, хмурых лугов, моих терзаний — не было ничего! Лишь страх, трепещущий под сердцем от скорости, и силуэт письма, горящий впереди.

Казалось, протяну руку и смогу коснуться его. Желанного письма Незнакомца.

Я неслась к нему безрассудно, беззаветно, отчаянно - капюшон сорвался с макушки, и русый блик вспыхнул на фоне пейзажной серости, ветер ударил в лицо, но не смог остудить трепещущего жара тревог. Лишь когда впереди показался сизый пролесок, я замедлилась, не решаясь следовать за тропой дальше. Оттуда, из скрытой ветвями темноты, рождались почтовые дилижансы – верные проводники моей влюбленной тайны.

Спешившись, я отпустила Пшенку остывать. Сама перевела дыхание, а спустя час одиноких скитаний взад-вперед и заламывания пальцев, и вовсе замерла, глядя вдаль.

Он напишет. Обязан написать, объяснить месяцы молчания – губительного, пугающего молчания! – и мы продолжим переписку совсем как раньше.

Надежда помогла совладать с растрепанными чувствами, когда со стороны Уиттингем-Холла послышался стук копыт. Туман почтительно расступался перед силуэтом всадницы, пока она полностью не вынырнула из его молочной пелены.

Утонченная и столь же высокородная, как и ее лошадь, девушка медленно приблизилась. Замерла прямо передо мной, затмив собой само солнце.

— Я не желаю верить своим глазам. — Сурово отрезала сестра. — Не желаю видеть, как мисс Локвуд — образец кроткой добродетели, — несется через весь Иствелл в одиночку! Что, если кто-то из арендаторов увидит?!

— Решат, что я объезжаю лошадь? — Предположила я, не поднимая пристыженного взгляда.

— Пшенку все знают. Как и ее хозяйку, которой вовсе не свойственно скакать по графству в такую рань без сопровождения!

Шарлотта придирчиво осмотрела меня с высоты лошади. Подобно вороной Нимфе, она воплощала собой неземную стать — девушку пропитывала особенная, спокойная уверенность, какая непременно выдает благородство происхождения и сверкание высокого титула.

На мне сверкала лишь роса.

Что ж, оно и неудивительно: Шарлотта была родной дочерью Уильяма Уиттингема, виконта Иствелла, я же пришлась ему падчерицей. Благодаря второму браку матушки, на который она согласилась за пару лет до своей кончины, я не осталась сиротой, обрела протекцию опекуна. В нем самом мне посчастливилось найти отца, а в Шарлотте и Артуре — сестру и брата.

Сводных, а все же не было мне людей роднее.

С Шарлоттой мы были ровесницами, а потому и сдружились стремительно, несмотря на различность характеров. Образование юной мисс Уиттингем было куда основательнее моего, а прозорливость ума, живость нрава и острота языка могли заткнуть за пояс любую гувернантку. Я же была соткана из иных материй: робкого муслина, мечтательного шелка и облака романтичной газы.

Лотти была обжигающим солнцем, я — ее ласковой тенью. Так говорил опекун, покойный виконт Иствелл, и в этом, как и во многом другом, оказался прав.

— Я беспокоюсь о тебе, Флоренс. — Сказала Лотти, спешившись с Нимфы. — Ты не должна часами ждать почтового дилижанса, как неприкаянный щенок. Не только потому, что ставишь безупречную репутацию под сомнение, но потому что это попросту… Низко.

Досадливая горечь свернулась в горле, и я поспешила ее сглотнуть.

— Что же низкого в судьбе?

— Судьбе?! Господь всемилостивый, когда ты отбросишь эти глупости?

— Вовсе не глупости. Он напишет.

— Не писал последние месяцы, а теперь объявится?

— У его молчания должны быть причины. Он мог быть в отъезде или в трауре…

— И не предупредил тебя? Что же это за «судьба»? — Она злобно прыснула, едва не выплюнув последнее слово. — Если бы он любил тебя, не стал бы скрывать своего имени. Не стал бы годами вести переписку с несчастной девушкой, только чтобы заморочить ей голову и потешить свое самолюбие.

— Он не такой…

— Ты не знаешь его, Флоренс!

— Знаю.

— Правда? Что ж, как его зовут? Каков титул этого «Незнакомца»? Быть может, он женат, поэтому не стал тебе называться?

Я стиснула челюсти, чувствуя, как наливаюсь горячей обидой.

Незнакомец никогда ничего мне не обещал. Его первое письмо — пара кривых строк, которые он писал семье в пьяном забытье, оттого адрес вывел неверно, — оказалось в Уиттингем-Холле волею судьбы. Попало ко мне в руки помятым и неподписанным, и я решила отправить ответ. Шутку. Всего лишь глупую шутку, высмеивающую скачущий почерк и пятна вина на бумаге.