О лжецах

О лжецах

– Мир состоит из лжецов, – Смерть не смеётся, но в её голосе, безысходном, полном равнодушного льда, мне чудится смешинка. Впрочем, наверняка я не могу это утверждать. Её облик слишком обесчертен. У неё даже нет лица – лишь пустой капюшон, и кто знает что там в этом капюшоне…

Мы не представлялись друг другу, но не надо быть мудрецом, чтобы понять, что это именно Смерть. Не по виду даже, нет. Мало ли расплодилось в людском восприятии чертей да демонов, которые скрываются в плащах, не имеют лица, и говорят так, что слово «безжизненность» обретает объём? Нет, дело не в облике. Дело в том, что этот облик несёт в себе. Это уже скрыто, но ощущается на каком-то животном уровне, который напрасно пытается погубить и угасить в себе человеческий род.

Это звериный ужас. Ужас перед тем, что уже свершилось, перед тем, что уже никак нельзя отметить и холод, пробирающий изнутри ледяной змеёй, которая выедает страхом все твои внутренности.

Назад пути нет. Есть только безысходность.

– Здравствуйте… – это глупо, я понимаю. Но что я могу сказать ещё? Ничего умнее в голову не приходит. Смерть появилась слишком внезапно. Толчок я помню. Боль в груди – расходящуюся по всему телу – тоже. А вот серый мир вокруг пришёл слишком неожиданно. Он будто бы сам бросился мне на встречу. Как ветер, как…

– Здравствуйте? – Смерть заходится хриплым хохотом, но тут же успокаивается, а я теряюсь окончательно. Конечно, глупые слова. Но, кажется, меня хорошо воспитали, хотя я и не помню что такое «меня» и кто меня воспитал. Всё слишком стёрлось в этой серости. – Что ж, прошу прощения за грубость. Это было неожиданно, мне редко желают здравствовать.

Неожиданно? Смерть может знать неожиданность?

– На самом деле, я не Смерть, – она или читает мои мысли, или всё слишком хорошо написано на моём лице или что там осталось в посмертии. – Вернее, не та Смерть, которую вы привыкаете себе представлять за людские годы. Смерть – это процесс, начинающийся с самого рождения. Процесс медленный, иногда весёлый. Но мы не та Смерть…мы, скорее, её инструменты.

– Мы? – мой голос не принадлежит мне. Он тонет, он глух. Я словно бы говорю в вату.

– Нас много. Мы действуем в разных точках мира, в разных эпохах времени и действуем постоянно, – она отзывается доброжелательно и снисходительно. Но голос остаётся по-прежнему безжизненным, полным безысходности. Я даже не могу понять, с чего про себя решаю, что это «она», ведь в голосе не отражается никакого полового разделения.

– Что ж… ладно, – я соглашаюсь, как будто от меня что-то зависит или как будто я что-то понимаю. На самом деле я ничего не понимаю и не помню. Помню толчок в грудь, помню боль, и теперь вижу серость… такую плотную, словно туман, который можно резать, и одновременно полужидкую, как кисель, серость. Мне кажется, что я в невесомости, но что я такое и где была моя жизнь – не помню.

– Отвечаю на вопрос, – Смерть спокойна, она привычна и ровна, – да, это смерть, да, это конец.

– Это мне уже ясно, – её заявление не вызывает во мне шока. Нет, в первые мгновения, когда за спиной только раздался её голос, паника всё-таки пришла, но она отступила быстро, уступив безысходному смирению.

– Хочешь знать как это произошло? – интересуется Смерть, но я не слышу в её тоне никакого оттенка. Всё та же безысходность. Её безысходность.

Я задумываюсь. Хочу ли я знать? А чем мне это поможет? Отменит мою смерть? Даст мне память? А нужна мне эта память? И вообще – что я увижу? Я помню боль, и думаю, что моя смерть была явно болезненной.

– А это на что-то повлияет? – я задаю самый трусливый людской вопрос.

Что изменится, если я узнаю? Что произойдёт, когда я увижу? И что я увижу? Или почувствую? И каким станет моё посмертие, если я узнаю?

– Я тебе не советчик, – замечает Смерть, – я спрашиваю о твоём желании… хочешь или нет?

Я уже почти киваю, когда понимаю, что моё желание, то, что ещё осталось внутри меня, уже угасающее, но ещё пытающееся ухватиться за то, что памятно, протестует. Какой бы ни была моя смерть, она уже случилась.

– Нет, наверное, нет.

– Хорошо, – соглашается Смерть легко, – потому что я наплету тебе с три короба, а тебе с этим оставаться.

Она шутит. Или нет? Я не знаю, снова теряюсь, пытаюсь понять может ли у неё мотив шутить. А если нет, то зачем ей врать?

– Мне скучно, – она отвечает на невысказанный вопрос, – и вспомни мою первую фразу.

– Мир состоит из лжецов, – я помню. Тогда мне подумалось, что после толчка, когда, вроде бы, случилась смерть, должен был быть тоннель, и потом свет. Такой чистый, что больно глазам. А случилась серость.

– Это не только про мир живых, – кажется, Смерть всё-таки не шутит, – ложь – это самое интересное изобретение, оно скрашивает то, что нельзя отвратить. Даже вечность.

Молчу, пытаюсь понять за что схватиться – за какую фразу, за какое слово? Ведь не может же всё кончиться серостью? Перейти в Ничто?..

Мир полон красок, а теперь передо мною стоит Смерть и её плащ такой же серый, как и всё вокруг, просто очерчен лучше. Или я стою перед Смертью.

Смотрю на руки. Они серые, мертвенные. Пытаюсь охватить взглядом тело, но не могу. перед глазами как пелена. И всё плывет, плывет. Может и я плыву, недаром же пространство какое-то полужидкое.

– Значит, ничего нет? – я пытаюсь рассмеяться, надеюсь, что это поможет мне совладать с собою и справиться. Но зачем справляться я ещё не знаю. Вернее, уже не знаю. Там, в жизни у меня что-то было, наверное. Может быть кто-то. а здесь, в этом страшном…нигде?

– Кто тебе сказал? – спрашивает Смерть, – тоннеля нет, это правда. Но это же не значит, что нет ничего?

Я не успеваю ответить. Я вообще ничего не успеваю сказать и даже дёрнуться, а серость под моими ногами уже рассыпается. Она проваливается слева и справа, вымывая целые пласты серого мира опоры. Смерть не исчезает. Она как будто бы отдаляется, словно её отнесло ветром. И мне бы так и подумалось, если бы в этой серости не царило безветрие.