О наших бесах

Глава 10. Катунь + Бия = Обь

День для Варвары начался с васильков. Ромашки ещё не успели завять, а новый букет уже красовался на подоконнике. Весёлые синие звёздочки улыбались, глядя на неё: смелые цветы. Нежные. Сам собой перед глазами всплыл Рома — счастливый, улыбчивый… хотя улыбался он редко, чаще был серьёзен. Но в короткие моменты радости становился особенно красив.

Новое чувство Варваре совсем не нравилось. Этого не было в её планах!

— Просчиталась, но где, — пробормотала она, когда в очередной раз сжимала дрожащими пальцами хрупкий букет. Сердце сжималось от счастья и раздражения. Как можно было так умудриться? Это был просто способ сбежать от проблем на какое-то время! Не больше, не меньше. Не больше…

Её нельзя было назвать влюбчивой. Влюблялась — а эта ситуация ни в коем случае не была влюблённостью! — она всего-то пару раз. И то первый случай нельзя было считать даже симпатией: просто девичья восхищённость Филиппом. В десять лет любят не всерьёз, а в шутку.

С Корбовым в своё время вышло недоразумение. Сбился компас — по-другому это состояние было не назвать. Сначала презирали друг друга. Потом — насилу терпели. А в свои двенадцать вдруг поняли, что созданы друг для друга: даже поклялись пожениться, когда станут взрослыми. А потом умереть в один день. Длилась любовь навеки, правда, всего полгода: наскучили друг другу до такой степени, что не общались и по сей день.

Вот такая она, её влюблённость. Странная. Непонятная. Берётся из ниоткуда и уходит скоро, скоро… закроешь глаза — уже бежит, словно Бес в горы! Сердце Варвары — вольная птица. Куда хочет, туда и летит.

Но сейчас она размышляла не потому, что это случилось снова. Вовсе нет. Да как она могла влюбиться в москвича? Сказал бы кто — надорвалась бы от смеха, честное слово. Это были просто мысли вслух. Мысли вслух для Тани Соколовой.

— В общем, странно это всё, понимаешь? Я лично ничего уже не понимаю.

Они встретились и решили сделать круг по деревне, пока Варвара шла к Филиппу. Рыжая девочка в красках описывала своё раздражение насчёт всей этой… ситуации. Таня слушала с какими-то погасшими глазами — привычный синий цвет, как у утренних васильков, будто потемнел.

— Да глупо это. Я ведь просто развлечение на лето искала. Вон, цветы носит, — Варвара тяжело выдохнула. — Сегодня васильки были. Что на этом твоём языке цветов васильки означают?

— «Не смею выразить свои чувства». Любовь и верность, — сквозь зубы ответила Таня. Сердце Варвары пропустило удар. Ну не об этом же Рома думал, когда выбирал васильки… так ведь?

— Совпадение, — она пожала плечами, неловко улыбаясь. Смотрела на вальсирующую пыль, вздымавшуюся от дороги — день будет жарким. Солнце согревало рыжие локоны на макушке. — Глупо. Очень глупо. И почему вообще я, какая-то деревенская оборванка? Ни красоты, ни ума.

— Вот и я тоже понять не могу, — спустя некоторое время выдохнула Таня. Варвара пыталась пересечься с ней взглядом, но подруга будто намеренно отдалилась. — Почему ты? Тебе эта любовь даром не нужна, ты от неё бежишь.

— Не называй это любовью, — испугалась Варвара.

— Угу. Вся деревня уже об этой вашей любви говорит. Одна ты бежишь! Бред… Какой бред.

Таня остановилась. Когда Варвара попыталась взять её за руку, она ужаснулась: по лицу подруги расползлась чёрными змеями не то злоба, не то обида. Таня грубо вырвала свою кисть.

— Ты чего?

— Ничего. Тебе судьба шансы свалить отсюда на блюдечке подносит, а ты отказываешься. Вот это правда глупость.

— Я тебе рассказала не для того, чтобы ты читала нотации, — не выдержала Варвара. Таня горько усмехнулась.

— Да… да, пожалуй. Прости, — девочка сделала шаг в сторону и обхватила руками свои плечи. Она виновато посмотрела на Варвару. — Прости, что-то я… не в духе. Давай продолжим в другой раз, хорошо?

Они уже почти подошли к дому Филиппа. Варвара предприняла последнюю попытку поговорить с Таней, но без толку: Соколова рвалась домой как можно скорее. Девочка не стала её держать и лишь проводила печальным взглядом вслед.

Варвара не понимала, что произошло. Таня была её лучшей подругой детства — именно с ней, мечтательной и понимающей, они обсуждали все секреты и переживания. Потому-то сегодняшние слова сильно её расстроили и… насторожили, да. С чего бы всегда мягкой Тане закипать по какому-то пустяку? «Ну, ничего. Поговорим потом».

Девочка постучалась к Обоимовым. После громкого грудного «Входите!» она отворила дверь, и в тёмной прихожей её встретил Ярослав. Маленький мальчик задумчиво приложил палец к губам, а после протянул его же Варваре.

— Филя там, — он потянул девочку к дверному проёму в гостиную. Варвара не стала сопротивляться и позволила мальчику вести себя. Они миновали прихожую и оказались в гостиной, которая в том числе играла роль кухни и даже спальни.

Варвара давно здесь не была, успела многое забыть, а теперь… ужаснулась. Белая штукатурка на стенах потрескалась, местами вот-вот норовила упасть. Где-то проглядывала чёрными пятнами плесень. В ржавой люстре горела лишь одна жёлтая лампочка из четырёх. Сквозь треснувшее окно тянул по полу ветер: двери истошно выли от его касаний. Варвара пошатнулась, и взгляд сам собой упал на диван. На нём, старом и пыльном, прокуренном в нескольких местах, лежала женщина. Она казалась пожилой, но девочка знала, сколько лет ей было на самом деле: сорок пять. Ровесница её матери.

— Здравствуйте, тётя Надя, — с трудом выдавила Варвара скорее по давней детской привычке. Девочка знала, что ответа не последует. Женщина вот уже четыре года лежала парализованная.

Варваре показалось, что бесцветные глаза тёти Нади, подёрнутые плёнкой, смотрели прямо на неё… и от этого стало тоскливее. Варвара помнила мать Филиппа ещё до того, как её парализовало после тяжёлой травмы на работе. Отец Фили спился и ушёл из семьи за год до этого — сразу после рождения младшего сына, Ярослава. Надежда целый год работала днями и ночами на заводе: ей нужно было кормить троих сыновей, оставшихся на ней одной. Закончилось всё очень плохо.