О Сне Хрустальной Любви

Глава 18

Юноша очнулся. На глаза пали режущие лучи света, исходящие от лампочки, которая висела под самым потолком. Сначала всё плыло перед глазами, и лишь спустя несколько секунд зрение начало проясняться. Потолок кабинета, знакомый запах краски и пыли.
Неподалёку стоял высокий человек. Его силуэт казался смутно знакомым, и лишь когда сереброволосый медленно поднялся с пола, фигура обернулась.
Это был Зак Фалькор. Его лицо выглядело уставшим, под глазами залегли тени, а движения казались чуть замедленными, словно он давно перестал удивляться тому, что вытворяет его ученик.
Зак приблизился и, остановившись прямо перед Джодаром, сказал с тяжёлым вздохом:
— Ты что, наркотиками решил баловаться? — его голос был низким и усталым, но в нём сквозила насмешка. — Знаешь, Блюхенд, такие вещи не работают. Они дают лишь временный эффект, а потом всё исчезает. Здоровье же обратно ты не вернёшь.
Сереброволосый хмуро посмотрел на собеседника и, снимая с руки лейкопластырь, язвительно ответил:
— Не надо читать мне лекции. Я и так знаю, что это вредно. Это был всего лишь эксперимент. И продолжать его я не собираюсь.
— Эксперимент? — поднял бровь Фалькор. — Ты ведь понимаешь, что мог умереть? Передозировка — и привет, никакой карьеры, никакой жизни.
Джодар проигнорировал упрёк и, прищурившись, задал встречный вопрос:
— А почему ты вообще здесь?
Зак пожал плечами и развёл руки в стороны, показывая кабинет:
— Потому что это моё место. Я работаю здесь, как видишь. Разве для этого нужно искать особую причину?
— Не утруждайся объяснять, — холодно сказал юноша и бросил на пол кусок пластыря. — Я всё понял. Теперь могу уходить?
Фалькор на мгновение задержал его движением руки.
— Погоди. Кара заходила и передала это, — он вынул из-под стола книгу и протянул её. — Просила прощения. Странно, правда? Пришла на практику и вручила самый большой том самому замкнутому ученику. Не знаю, что она натворила, но, похоже, это связано с тобой.
Джодар зло скривился.
— Не твоё собачье дело, — буркнул он, забирая книгу и кладя её в сумку. Его взгляд упал на свои рисунки, разложенные на столе. — Вот, кстати, все твои заказы. И оставь меня в покое хотя бы на месяц.
— На месяц? — в голосе Фалькора зазвенел раздражённый сарказм. — Ты, дружок, часом не забыл своё место? Наркотики память не стерли?
Сереброволосый сжал кулаки.
— Ты и так загрузил меня на месяцы вперёд, рассуждая о Леонардо, будто я машина. Думаешь, это нормально? Не кажется ли тебе, что это ты сам наглеешь?
Между ними повисла тишина. Они стояли друг напротив друга, сверля взглядами, будто стараясь подавить собеседника одной лишь волей. Время растянулось, прежде чем Зак устало прикрыл глаза и отошёл к окну.
— Ладно, — наконец сказал он, — пусть будет по-твоему. Но месяц забудь. Даже не мечтай.
— Тогда две недели, — холодно парировал Джодар.
— Одну, — отрезал учитель. — Больше тебе не нужно. Иначе навык ослабнет. Как твой менеджер я этого не позволю. — Он достал из коробки сигарету и закурил.
Джодар горько усмехнулся:
— Говоришь мне — «береги здоровье», а сам травишь лёгкие дымом. Лицемер.
Он резко выдохнул и, не желая больше слушать, направился к выходу:
— Всё. Я пошёл.
Зак не остановил его. Только облачко дыма медленно расплылось в воздухе, пока за спиной хлопнула дверь.
***
На улице уже сгущались сумерки. Тьма легла на город, на небе ярко светила луна, вокруг замерцали фонари. Каменные дорожки были пусты: ученики давно разошлись по домам.
Джодар медленно шагал к воротам. Длинные волосы то и дело падали на глаза, мешая смотреть на дорогу. Он убрал их рукой, но они вновь вернулись, закрыв обзор. Он перестал бороться с ними и, подняв взгляд, замер на звёздном небе.
В этот момент нахлынули мысли, тяжёлые и резкие, как порыв ветра.
«Что это было?.. Видение? Безумный сон? Или я и вправду заглянул в бездну?
Стелла… Она говорила так, словно её душа давно мертва. Словно одиночество — её судьба. И ведь… я поверил. Даже сам почувствовал, что это правда.
Но зачем я бросился к ней? Зачем пытался удержать? Смешно. Я, который всегда отталкивал людей, вдруг решил кого-то спасать?
Нет… это не спасение. Это жалость. Да, я пожалел её.
Чёрт… жалость? Я же всегда считал её слабостью. Признаком глупости. Но почему же сейчас она не кажется такой? Почему внутри так пусто и тяжело, будто часть её боли перешла в меня?
Странно… но мне впервые стало страшно не за себя и то по какой-то причине я смог войти в еë мир. Как? Неужели она находится где-то рядом?».
Он остановился, глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. Непривычное чувство разъедало изнутри, и он никак не мог от него избавиться.
У ворот послышался знакомый голос:
— Наконец-то ты вышел. Я уж думал, что ты вообще ушёл, — сказал дедушка Орфей.
Он стоял, прислонившись к пикапу. На капоте рядами выстроились пустые бутылки из-под козьего молока. Видно было, что он ждал давно. Собака рядом отсутствовала, что заставило Джодара облегчённо выдохнуть.
— Садись давай. Как договаривались, поедешь ко мне домой, — сказал старик, забираясь в машину. Увидев, что юноша медлит, он громко бибикнул. — Быстрей, я голодный как волк! Из-за тебя ничего не ел.
Сереброволосый вздрогнул, после чего поспешно сел рядом. Машина тронулась и покатила по ночному городу.
***
Позже, в особняке, Джодар сидел у окна, глядя на мерцающие огни. Город казался чужим, как будто он наблюдал за ним сквозь стекло аквариума.
Неожиданный стук в дверь прервал его раздумья.
— Господин Джодар, можно? — робко прозвучал женский голос.
В комнату вошла Мелодика. Она двигалась осторожно, словно боялась потревожить тишину. Подойдя ближе, девушка неуверенно опустилась на стул рядом.
— Я вам не помешала?
— Нет, — ответил он, поворачивая голову. — Всё равно скучно. Что-то хотела?
— Ну… — она смутилась, сцепив руки на коленях, — просто и мне тоже стало скучно. Вот я и решила прийти.
Он чуть заметно улыбнулся, не споря, и коротко кивнул, будто её слова звучали вполне логично.
— Понимаю, — ответил тихо и тяжело выдохнул, словно выпуская вместе с воздухом что-то накопившееся внутри.
Мелодика чуть заметно наклонила голову. Она не видела его, но в её тонких чертах проступила настороженность:
— Ты… грустный, — сказала она после короткой паузы, будто прислушавшись не к словам, а к самому оттенку его голоса. — Почему?
Её вопрос прозвучал осторожно, со стеснением, словно она боялась задеть лишнее, но и пройти мимо услышанной боли тоже не могла.
Он кивнул, не споря, и тяжело выдохнул. Воздух вышел глухо, с хрипотцой, будто где-то внутри заел старый механизм.
— Вы… грустный, — тихо сказала Мелодика, прислушиваясь. — По тембру слышно. Темп речи — медленнее обычного, дыхание — короче. Это как если в мелодии внезапно появляется лишняя пауза… не написанная в партитуре. Почему?
Он на секунду подумал отшутиться, но слова, уже подступив к горлу, рассыпались. Он сел глубже в кресло, провёл ладонью по лицу.
— Сегодня… — начал он, подбирая формулировки, — сегодня я вытащил одного человека из… снега. Не буквально. Скорее, из шторма, который он сам на себя обрушил. Там всё было из льда: воздух, звук, даже взгляд. И этот человек сидел в самом центре, как нота, застрявшая на педали. Я подошёл, обнял — и шум стих. Немного.
Он замолчал. В комнате поскрипывали половицы: дом дышал перевёрнутыми тактами.
— Вы… говорите в образах, — осторожно уточнила она. — Простите, если спрошу не к месту: вы… впервые так кому-то помогли?
— Впервые… — он криво усмехнулся. — Впервые за долгое время я почувствовал жалость. Дурацкое слово. Будто признание в слабости. Но… — он поискал нужное сравнение, — это было похоже на то, как пальцы сами тянутся к чему-то правильному, когда слышат фальшь.
— Это не «дурацкое» слово, — мягко возразила Мелодика. Она положила ладони на колени, кончиками пальцев едва заметно отбивая ровный размер — будто ставила метки в его речи. — Это «piano» в динамике. Тихое, но верное. Жалость… чаще путают со снисхождением. А у вас, простите, звучит другое — сострадание. Когда вы слышите чужую тему в миноре и подводите к ней гармонию, чтобы она не распалась. Это нормально.
Он вслушался. Нечто внутри чуть-чуть сдвинулось — как если тугую струну отпустили на пол-тона.
— Нормально… А мне было странно. Вот… — он провёл пальцем по подлокотнику, словно чертя невидимую линию. — Я всегда считал, что каждый пусть сам разбирается со своим льдом. А тут будто… будто что-то новое, невообразимое до полного отказа объект проникся в мой мир. Весь мой мир заиграл новыми красками.
— Значит, ваша партитура расширилась, — тихо улыбнулась она голосом. — Иногда композитор пишет одно, а исполнение подсказывает другое. Вы услышали «rubato» — свободный ритм — и позволили себе сыграть не по линейке. Это не ошибка. Это зрелость.
— Зрелость, — повторил он и фыркнул. — Смешное слово для человека, который полчаса назад… э-э, проводил сомнительные эксперименты с собой.
— У каждого музыканта есть черновики, — аккуратно ответила Мелодика. — Их не показывают публике, но они помогают найти верный тембр. Вы сейчас звучите иначе, чем днём. Мягче. Меньше «форте», больше «mezzo-piano». Это не вина. Это развитие.
Он опустил взгляд. Слова упирались в горло, но не царапали — скорее, раздвигали внутри место под что-то новое.
— Мне стало его… её… — он запнулся, — жалко. Настояще. И я удивился себе. Хотелось помочь, не потому что «надо», не потому что «так правильно», а потому что… невыносимо слушать, как это звучит. Как будто кто-то долго держит один и тот же холодный звук, и он уже режет уши.
— Тогда вы сделали именно то, что должен делать каждый, кто слышит, — сказала она почти шёпотом. — Вы нашли педаль и отпустили её. А если не отпустили — подложили другой голос, чтобы стало теплее. В оркестре это называется «поддержка». В жизни — тоже.
Он невольно улыбнулся краешком губ.
— Интересная форма объяснения. Всё время через музыку.
— Простите, иначе у меня не получается, — она слегка покраснела, и это слышалось в паузе, как лёгкая «смущённая фермата». — Когда я слушаю вас, я слышу не только слова. Пульс. Дыхание. Трещинки в голосе. Сегодня у вас много «стаккато» — коротких, обрывающихся фраз — и много воздуха между ними. Это люди обычно зовут грустью. Но в ней нет фальши. Значит, она ваша, настоящая. Её не нужно стыдиться.
— А если завтра я проснусь и пойму, что всё это… — он поискал слово, — показалось? Что никакого льда нет, никакого шторма. Только я и… пустая комната.
— Тогда это будет «каденция без оркестра», — мягко ответила она. — Соло перед следующей частью. Вы можете сыграть её как угодно. Хоть в мажоре. Хоть в миноре. Главное — не замолкать совсем. Молчание — это тоже приём, но не тогда, когда в горле застряла мелодия.
Он тихо рассмеялся — коротко, беззлобно. Смех прозвучал сухо, но уже не колол.
— Необычное утешение.
— Я не утешаю, — смутившись, она опустила голову. Пальцы заскользили по невидимой клавиатуре на её коленях, рисуя легато. — Я просто… слушаю. И говорю, что слышу. А слышу я… — она на секунду замолчала, прислушиваясь к его дыханию, — что вы сделали что-то очень важное для себя. Перешли из одной тональности в другую. Это всегда страшно. Но иногда именно там начинается тема, которую вы искали.
Он посмотрел в окно: за стеклом город мерцал, как рассыпанный аккорд. Внутри и правда стало тише.
— Спасибо, — сказал он. — Таких слов я не ожидал услышать.
— На здоровье, — она негромко улыбнулась голосом. — Если вам хочется… вы можете время от времени приходить и… играть словами. А я буду подпирать их гармонией, сколько смогу. Только предупреждайте, когда перейдёте в «форте», — она смущённо хихикнула, — я громких мест боюсь.
— Постараюсь держать «динамику», — кивнул он. — Хотя иногда… — он пожал плечами, — иногда музыка сама выбирает громкость.
— Тогда будем репетировать, — решилась она и тут же смутилась собственной смелости. — Простите. Я… не хотела навязываться.
— Всë нормально, — он сказал это просто, без защитных шипов в голосе. — И… да, жалость — не всегда слабость. Иногда это… начало.
— Прелюдия, — шепнула Мелодика. — К чему-то большему.
Они замолчали. Тишина не давила — была похожа на чистый такт перед новой темой. Где-то в доме старые часы отбили четверть, и их размеренно-глухое тикание лёг под разговор, как невидимый метроном.
— Хотите, я сыграю вам завтра? — спросила она после короткой паузы. — Что-нибудь простое, без лишних пассажей. Чтобы… проверить, как у вас с дыханием. Это помогает. Иногда одна верная нота держит целый день.
— Захочу, — ответил он, и в этом «захочу» не было ни иронии, ни усталости. Только спокойное соглашение.
Мелодика встала, нащупала спинку стула, аккуратно отодвинула его на место.
— Тогда… доброй ночи, господин Джодар, — сказала она тихо-тихо, «пианиссимо».
— Доброй, — отозвался он.
Дверь мягко закрылась. В комнате остался воздух с лёгким запахом полированного дерева и ощущение, что где-то в глубине души действительно появилась новая строчка.
Джодар сел на край кровати, опустив руки на колени. Его плечи, всё ещё напряжённые после разговора, медленно ослабевали. Он слушал тишину — глухую, вязкую, словно стены сами задерживали дыхание. Тишина обволакивала его, как мягкий плед.
Глаза тяжело смыкались, но он упрямо пытался держаться. В памяти снова и снова возникали её слова — о нотах, аккордах, о первой мелодии, которая только начинает звучать. Он не хотел признавать, но именно эти образы странным образом согревали изнутри.
Он лёг на спину, чувствуя под щекой холод простыни. Потолок постепенно расплывался в полумраке, будто исчезал, растворяясь в темноте. Дыхание становилось ровнее, глубже. Внутри ещё теплилось беспокойство, но оно больше не жгло — скорее напоминало тихое море, которое поддерживает основную тему.
Сон подкрадывался мягко, не вырывая, а аккуратно ведя за собой, как осторожный дирижёр ведёт оркестр к финалу. И в этом сонном полумраке Джодар впервые за долгое время не чувствовал тяжёлой пустоты. Вместо неё — хрупкая, едва уловимая мелодия, которую ему хотелось дослушать.
Он погрузился в сон.