О верной Гудрун

Туда

Любовь — могущественная сила, с которой вынуждены порою считаться даже высшие силы. Неважно, любовь ли это юной пары сроком на цвет яблоневого сада, неколебимая привязанность супругов друг к другу до холодной могилы или чары от непредусмотренного глотка вина, как в случае Тристана и Изольды. История женщины по имени Гудрун, бросившей вызов мирозданию, служит тому примером.

Всё произошло в одной из северных стран, в крае ледниковых пустошей и фиордов, поросших густым тёмным лесом. Там, в богатой усадьбе на мысе-перекрёстке всех ветров жила и хозяйствовала Гудрун. Однажды несчастливым днём туда привезли меч Ингвара Бойца, славного мужа Гудрун. Привезли насовсем — Ингвар пал в битве, внезапно разгоревшейся посредине долгого и тяжёлого морского похода на восток.

Заплакали, завыли домочадцы. Но Гудрун, гладившая заржавелые от крови обломки мужнего меча, в тот час не проронила ни слезинки. Всю тризну, неучтиво оставив пьяных гостей, она сидела на вершине холма, свеженасыпанного в честь Ингвара. Или бродила у холмов соседних, старых, над которыми покачивалась давешняя трава. Особо пугливые сочиняли, дескать, видели её беседующей с тенями их обитателей.

В руках она держала карты Ингвара, которые рисовал он во время своих путешествий. Гудрун дома в помощь ему переводила их на самую прочную из кож, протравливала чёрным линии и сшивала суровой нитью.

— Он вернётся, — сказала она на восьмой день тризны.

В её голосе прозвучала такая твердокаменная уверенность, не свойственная тяжкому, но всем, в общем-то, понятному часу скорби — что про хозяйку тут же вспомнили.

— Опоздала, — злорадно зашептались слуги, — не любила должным образом мужа. Не успела, а теперь, гляди-ка, рыдает.

То были жестокие толки. К Ингвару, жившему с душою нараспашку, весело и широко, одинаково тянулись и друзья, и враги. А сердце Гудрун, неприступное, как те тысячелетние развалины с пустошей, требовалось умягчать всякий раз по-новому даже законному супругу.

— Безумная, — объясняли ратные товарищи её мужа.

И в открытую делили меж собой Ингварово наследство: землю и славные корабли. Убитая горем женщина точно пустит всё по ветру. Она же беззащитна — как раз из-за пришедшего безумия. А они, люди опытные да знающие, и о бедной вдове позаботятся.

— Мы привезём его, — продолжала свои жуткие речи Гудрун. — Хоть мы его похоронили, он жив. Он ждёт нас в другой стране.

Где ждёт — в нашем мире или нет — Гудрун отвечать не стала.

Повелела собирать её в дальнюю дорогу. Слуги не сильно противились странному приказу, поскольку их новые негласные хозяева не возражали. Однако без провожатого Гудрун идти не могла — за последние годы она окончательно ослепла. Всегда сомкнуты были её веки, и ни на кого не смотрели глаза её. Не помнил никто, какого они даже цвета: серые как небо, синие как море, зелёные как река, чёрные как земля или белые как снег.

Глаза её были закрыты и в день отъезда, когда она упрекала слуг:

— Не слушаете меня. Так-то вы хотите спасти конунга Ингвара? Так-то чтите меня, свою хозяйку? А я была как мать вам… Лечила раны и болезни, судила ваши глупые распри, делилась припасами в самые голодные зимы. Подтверди всем, милая соседушка Сольвейг — это правда? А ты что скажешь, птичник Фроди? И вы, Харальд и Торвальд, приятели Ингвара? Ах, его ведь тут уже нет…

Ей в ответ лишь бесстыже хохотали.

* * *

Немногие из слуг поехали с Гудрун — кто-то любил её, кто-то из чувства долга и, конечно, жалости к несчастной. Правда, за считанные дни даже такие верные оставили хозяйку. Кто пропал, кто погиб в стычке c разбойниками — не положившие ли лапу на наследие Ингвара навели душегубов? — а кто-то плюнул и вернулся в родную безопасную усадьбу за кольцо древних елей. Бросили, до предела обозлённые.

Потому как Гудрун молчала. И вела спутников странно, причудливо, непредсказуемо — по их разумению она словно не знала, куда идти. То приказывала держаться соседней, более длинной дороги, то свернуть вбок с тракта в совсем уж непролазную чащобу, то ни с того, ни с сего развернуться и возвращаться туда, где были ранним утром.

— Впрямь обезумела! — с жаром оправдывали они себя.

Теперь вот Гудрун шла в одиночестве, обстукивая впереди себя всё клюкою. По тропинкам и перевалам, ломилась сквозь молодой и старый лес, карабкалась по камням и отвесным скалам на ощупь, путалась в зарослях сохлого вереска, отбивалась, хоронилась и убегала от лихих или незнакомых людей.

Одиночество прекратило её беспокоить. Ему она даже радовалась — насколько позволяла надорванная душа. А до желаний, боли, судеб покинувших её слуг, служанок и прочего человечества Гудрун дела не было.

Очень скоро из госпожи, одетой в шёлковые одежды под накидкой, расшитой золотыми и серебряными цветами, и с редкостными золотыми украшениями она превратилась в кудлатую нищенку-оборванку.

Хромая, исцарапанная, со сбитыми в кровь ладонями и ступнями, кружила Гудрун по одним и тем же дорогам. Карты мужа, запечатлевшие всё-всё-всё в мире, она помнила и глазами, тогда ещё едва зрячими, и пальцами. Она выучила линии их наизусть за долгие годы и поэтому не жалела, когда потеряла свёрток с ними — как остальное всё, уже ненужное. И вспоминая карты, Гудрун также держала в памяти слова одного бывалого старика, в беседах с которым Ингвар нарисовал немало дорог: