Объект одержимости

Часть 1. Глава 1.

Лейла

Софиты ударили в глаза слепящим белым пожаром. Дым, послушный воле вентиляторов, стелился у моих ног, как туман над сонной долиной. Знакомый гул аплодисментов прокатился по залу — ожидаемый, привычный топот по крыше моего сознания, одновременно успокаивающий и будоражащий.

Я вышла в этот свет, и моё чёрное платье, облегающее каждый изгиб, мгновенно стало моей кожей. Глубокое декольте, открывающее ключицы, вырез на спине — всё это было частью моей униформы. Моей маски. И я наслаждалась взглядами.

Я привычно «включила режим шоу». Уголки губ приподнялись в той самой томной, обещающей улыбке, которую от меня ждали. Повернув голову, я откинула волосы чуть назад и почувствовала шёлк прядей на своей обнажённой спине. Взгляд скользил по залу, ни за что не цепляясь. Зрители для меня всегда были лишь размытым тёплым пятном, источником шума и обожания. Здесь я была Королевой Элизиума. В ушах уже вибрировали первые ноты, в горле послушно складывалась первая фраза. Всё было под контролем.

Мой взгляд, совершая механический обход VIP-лож, привычно мазнул по теням... и споткнулся. Зацепился. Сломался.

На нём.

Он сидел в дальней, почти полностью скрытой мраком ложе. Не развалившись, не полулёжа, как остальные. Он был неподвижен. В его руке не было бокала, он не переговаривался с соседями. Он просто смотрел. Даже не на сцену. На меня.

Кирилл Эдуардович. О нём много шептались в кулуарах клуба. Его боялись. Его уважали. Перед ним трепетали.

Его взгляд не был просто лучом света. Это был хирургический инструмент. Холодный, неотвратимый. Он не оценивал — он вскрывал. Не любовался — присваивал. Он прошёл сквозь чёрный шёлк моего платья, сквозь плотный слой грима, сквозь мою выученную улыбку и упёрся прямо в «меня». В ту настоящую, что пряталась за сценическим именем глубоко внутри — дрожащую и беззащитную.

Моё тело взбунтовалось, зажило своей, животной жизнью. По спине, от копчика до шеи, побежали колючие мурашки. Будто по коже провели кубиком льда, который тут же растаял, оставив после себя пощипывающий жар. Вдох застрял в горле. Воздух в лучах софитов вдруг стал густым и вязким, как сироп. Голова закружилась так сильно, что я едва заметно качнулась, и пальцы сами мёртвой хваткой вцепились в микрофонную стойку.

Внутри, от груди вниз, разливалась тяжёлая, пульсирующая волна жара. Но при этом мои запястья и шея леденели, будто меня обдувало сквозняком из той темноты, где сидел он. Я почти физически чувствовала это: его взгляд был тяжёлой ладонью, лежащей на моей обнажённой спине. Пленяющей шероховатостью, скользящей по бедрам. Это было невообразимо, унизительно и… пугающе реально.

В самом низу живота возник предательский, щемящий спазм. Всё моё существо, каждая натянутая струна нервов откликалась на этого хищника, на этот взгляд, лишённый и капли нежности. И тут же вспыхнула ярость. Он вломился в мой мир, нарушил мой контроль. А я… я позволила.

Никогда присутствие мужчины не вызывало во мне такого яркого, сокрушительного физического отклика. Мой бывший называл меня ледышкой, потому что ему приходилось долго и терпеливо искать ко мне подход. А этот человек сделал всё одним лишь взглядом. Дистанционно. Без единого прикосновения.

Зазвучали первые ноты — тягучее джазовое вступление. Я открыла рот, и голос, вырвавшийся наружу, прозвучал хриплее и глубже, чем когда-либо. Я пела только для него. Весь мир растворился, превратился в фоновый шум. Существовали только два полюса: его глаза во тьме и мой голос в свете.

«Тишина опускается за край бокала,

В мире шума и фальшивых фраз…»

Его взгляд вырезал вокруг нас вакуум. Весь гул клуба, звон бокалов — всё отступило.

«Но один лишь взгляд — и я стала малая,

Растворилась в пространстве сейчас».

Я, Королева сцены, чувствовала себя маленькой девочкой. Обезрованной. Беззащитной. Он мысленно уже подчинил меня, и я не находила в себе сил сопротивляться.

«Он не трогает, но уже сжёг дотла,

Этот холодный, медленный шквал…»

Жар внутри сменился ознобом. Его взгляд был методичен, как расстрел. Он не спешил, он уничтожал мою защиту по частям.

«И душа под его прицелом замерла,

А в глазах немой карнавал».

Я не могла отвести глаз. В его чёрных, бездонных зрачках я видела своё отражение — испуганное, раскрасневшееся, живое. Внутри бушевал хаос: страх, гнев и пьянящее, запретное любопытство.

«И я знаю — опасно, и я знаю — нельзя…»

Это было самоубийство. Я знала, кто он. Огонь. Смерть. Но мои ноги будто приросли к полу.

«Но позволю этому взгляду прожигать меня».

Я сознательно открывалась ему. Слегка повернула плечо, чтобы луч софита скользнул по моей шее, по глубокому вырезу платья. Смотри. Это для тебя.

«Пусть все софиты погаснут, пусть музыка умрёт…»

В этот момент я действительно хотела, чтобы свет погас. Чтобы во всей вселенной остались только его глаза.

«Разрешаю тебе делать со мной всё, что ты хочешь».

Это были не слова песни. Это была моя исповедь, моя клятва, мой вызов. Я говорила это ему. Только ему.

На высокой ноте припева я закрыла глаза. Не по сценарию — веки сомкнулись сами. В темноте перед глазами вспыхнуло видение: его пальцы — длинные, сильные — скользят по моей коже там, где только что был свет. Мой голос сорвался в неподдельную, надрывную хрипотцу. Это не было вокальным приёмом. Это было капитуляцией моего тела.

Последняя нота замерла, растворившись в секундной тишине. А затем на меня обрушился грохот аплодисментов и криков. Ударная волна звука привела меня в чувство. Я открыла глаза, снова ослеплённая.

Он не аплодировал. Он просто едва заметно кивнул. Этого короткого движения хватило, чтобы мои колени подогнулись. Я едва удержала равновесие.

На автомате я сделала реверанс, улыбнулась залу своей дежурной, пустой улыбкой. И мой взгляд, против воли, снова метнулся к ложе.

Он уже отвернулся. Склонился к кому-то рядом, что-то спокойно говорил. Я была забыта. Спектакль окончен, предмет изучения больше не интересен.