Оберег для царевича

Глава 3

– А ведь свезло нам, матушка! Попутчик наш, что подвёз сегодня, заедет завтра на рассвете, до города подбросит на телеге! – продолжает радоваться Мила. – Пешком бы ты как пошла? Путь не близкий, и здоровье подводит, говоришь.

Услышав о чудовище в человеческом обличии, разом холодею.

– Нет, только не он! У него звериные зубы! Это злой дух или оборотень! Демон из Нави, не иначе! И он просит с меня долг, за украденный кошелёк!

Воспоминания о страшном попутчике заставляют содрогнуться. Ледяной озноб бежит по спине, вызывая невольную дрожь. Мне доводилось слышать разные истории о людях, обидевших нечистую силу, и многие из них заканчивались плачевно. Одна только мысль, что я задолжала нечистому или полукровке, приводит в ужас.

– Чего ты заладила, зубы, зубы! Обычные у него зубы, даже не кривые, я нарочно посмотрела, – беспечно машет рукой Мила. – Вовсе он не страшный. Не красавец, это да. Но что с того, коли уродился неприглядным? Зато от разбойника нас спас.

– Да как ты не видишь – он не человек! Навье отродье! Уж наполовину точно!

В это момент ловлю взгляд матери. Зыркает недобро, но молчит. На лице её мелькает брезгливое выражение, но тут же исчезает, сменяясь привычным недовольством.

– Ты, Олеська, лучше помолчи. Хлеб чёрствый остался с прошлой недели, в квасе размочи да поешь. Не пропадать же добру. А пироги в дорогу, на них не смотри. На полке у печки хлеб-то возьми, я сухари посушить хотела да забыла. Но он и сам уже высох.

Матушка решительно поднимается со своего места и начинает подготовку к поездке. Всё съестное, что имеется в доме, собирает в большую корзину. Отправляет туда пироги, яблоки и кувшин квасу. Накрывает всё это льняной тряпочкой и ставит на лавку возле двери.

В столицу мать решила заявиться в своём лучшем наряде. Для этого заранее облачается в тёплое платье, вышитое по подолу цветами и листьями, чтобы не тратить утром время на сборы. После отправляется спать, сославшись на то, что её опять одолела загадочная болезнь. Взбирается на кровать, укладывается на толстой перине и укутывается одеялом.

Мила не отстаёт, мостится рядом, обложившись подушками. Сестрица с матушкой тихонько перешёптываются, делятся новостями, совсем забыв обо мне.

Я же достаю с печки сухарь, сажусь на лавке у окна и выглядываю на улицу. Сухой хлеб горчит и дерёт нёбо, но это ничего, я привычная. Ещё и квас есть. Прямо пир горой. Эх, жаль, времени нет! А то сходила бы я в лес, поискала ягоды, зимние груши, орехи… Но нельзя, темнеет уже. Да и платье мокрое.

Смотрю на старую рябину, растущую возле плетня, и слёзы на глазах наворачиваются. Не хочу в город. Сил нет, как не хочу! Я люблю деревню, а ещё больше – тишину лесов и полей. А в столице мне смерть. От тоски уж точно. Моё самое заветное желание – поселиться в маленьком домике где-нибудь на окраине селения у самой кромки леса, и никогда не возвращаться в город.

Как же была я счастлива в детстве, бродя по этим необъятным просторам! А какие чудеса со мной тогда случались!

Гуляя по полям, я своими глазами видала крохотных полевиков, что качаются на колосках, как на качелях. Один раз посреди золотистой нивы заметила полуднецу, но меня она не тронула, лишь покачала головой, да пригрозила сверкнувшим на солнце серпом.

А уж в лесу, кого только не было! Видала я разноцветных птиц с женскими лицами, поющих радостно, так что голова кружится от счастья, или печально, вызывая горькие слёзы. Листовиков, в нарядах, сшитых из осиновых листьев и лопухов. Старух с птичьими лапами или козлиными копытцами, диковинных зверей, ходящих на задних лапах, мавок и много кого ещё.

Но больше всего запомнились мне добрые красавицы с белоснежной, почти прозрачной кожей. Их белые платья казались сотканными из лунного света. В чёрные волосы были вплетены душистые лесные цветы, а бусы из ягод сверкали на лебединых шеях подобно драгоценным лалам.

Красавицы эти встречались мне обычно на берегах лесных речушек и ручейков. Они ласково говорили со мной, улыбались, качали на руках. А ещё расчёсывали волосы резными деревянными гребнями и заплетали косы, украшая цветами.

Но не только в лесу встречались мне тайные жители. Когда-то они были повсюду. Глянешь, бывало в угол, а там кто-то мохнатый закопошится, да и юркнет за веник. Из-под печки зыркнет глазами, в трубе заворачивается и застонет жалобно, под крыльцом вдруг прокатится клубком, да нырнёт в траву.

В детстве я рассказывала о встречах с потусторонними соседями батюшке. Иногда он сажал меня подле себя и начинал называть по именам и прозвищам тайных жителей окрестностей:

– На границе поля и леса живут полевики. У них разноцветные глаза, а волосы, как трава. Они не злые, но любят подшутить над людьми. А тот маленьких и толстый, что выскочил у тебя из-под ног у опушки, захохотал, заухал – аука. За ним не ходи, заведёт в чащу и бросит. В доме всё добрые духи, ты их не бойся, они не обидят. Да и родня вы…

– Почему родня, батюшка? – каждый раз пыталась выспросить я. – Разве может такое быть, что домовые с людьми в родстве?

– Ну не родня, помощники добрые… – отмахивался отец.

Только поговорить нам удавалось нечасто. Батюшка заводил подобные разговоры только, если мы оставались вдвоём. При матушке или Миле, просил помалкивать.

Последние несколько лет я перестала встречать тайных жителей округи. Они как будто разом спрятались от меня, но я точно знала – они где-то поблизости. Даже домовой показываться перестал, и коргоруши спрятались, хотя в детстве ластились порой, когда никого поблизости не было.

Теперь лишь иногда мне на глаза попадается человек, в котором смутно чудится таинственная сила. И всякий раз она недобрая, опасная и отталкивающая. Вот в случае с сегодняшним попутчиком. Я знаю точно – это полукровки. Чистокровные навьи теперь для меня скрыты.

Прожевав хлеб и запив его квасом, укладываюсь на лавку, укрывшись старым овчинным тулупом. Долго лежу, прислушиваясь к сопению матери и сестры, к привычным скрипам старого дома.