Оберег для царевича

Глава 7

Дом Борислава стоит на пригорке. Каменный, непреступный, окутанный тенями, он походит на неуклюжее чудище, сгорбившееся и безмолвное, но оттого не менее пугающее.

Сразу за домом начинается лес, полный шорохов и скрипов, резких перекликаний ночных птиц и стонов деревьев под порывами ветра. Чудится, что лес – одно огромное живое существо, которое дышит, ворочается и смотрит настороженно тусклыми светляками глаз.

Неожиданно чувствую острое желание попасть туда — под своды деревьев. Скрыться в густой чащобе от всех: от матери, сестры, сероглазого колдуна, злого царевича. Лесные звуки не пугают, напротив, притягивают и манят с безумною силою.

Мотаю головой, силясь стряхнуть морок. Я не уйду, не могу. Невидимые цепи не дадут мне сбежать, не отпустят. Поэтому покорно шагаю вслед за страшным парнем, безропотно отдавая себя ему в руки.

Что ждёт меня за обитой железом дверью? Смерть? А может бесчестье? Не ведаю, но не бегу. Не могу.

Борислав поднимается по ступеням и открывает дубовую дверь. Отходит в сторону, пропуская меня вперёд, входит сам и принимается запирать засовы и замки, которых на двери великое множество.

Оглядываюсь, окидывая взглядом место, куда попала и содрогаюсь: почти как в темнице у Ярополка. Это не горница, а каменный мешок, без единого оконца. Здесь темно, лишь тускло мерцает свеча, стоявшая прямо на лавке возле входа. Лестница, ведущая наверх, тонет во мраке. Затхлый воздух пахнет пчелиным воском и пылью.

Борислав берёт со стола подсвечник и жестом приказывает следовать за ним. Молча подчиняюсь. Вслед за хозяином дома поднимаюсь по каменным ступеням на второй этаж.

Наверху всего одна комната, она настолько большая, что углы полностью тонут во мраке. Зато здесь есть окна, правда, очень узкие, совсем как бойницы.

В центре – стол, окружённый деревянными лавками. На выскобленной до блеска столешнице горят свечи, стоит посуда и лежит еда, прикрытая сверху льняной тканью. Под одним из окон — большой сундук, окованный железом, с массивной крышкой, украшенной росписью.

Возле одной из стен на большой медвежьей шкуре, кто-то лежит. Подхожу ближе, и с облегчением вздыхаю. Это мать и Мила. Значит, не обманул Борислав, ну хоть на этом спасибо! Матушка и сестра безмятежно похрапывают, укутавшись в свои просторные шерстяные платки. Вот уж у кого ни проблем, ни забот, спят как младенцы, даже наш приход не смог разбудить их.

Сероглазый подходит к столу и поднимает полотенце, которым накрыта еда. На деревянном блюде лежит хлеб, кусок варёного мяса и несколько осенних груш.

Сглатываю слюну, прижимаю ладонь к животу, надеяться сдержать таким образом голодное урчание.

– Раздели со мной хлеб-соль, – говорит Борислав, опускаясь на лавку.

Меня уговаривать не нужно. Осторожно опускаюсь на соседнюю лавку и протягиваю руку за куском хлеба.

Борислав подвигает ко мне кружку и наливает что-то из большого кувшина.

— Пей, красавица.

С некоторой опаской беру кружку и делаю глоток. Ощущаю на языке привычный кисловатый привкус кваса. Тогда уже пью без опаски, но не торопясь, чтобы растянуть, на весь кусок хлеба. Просить добавки не стану, не приучена.

Парень нарезает мясо и подаёт мне половину. Благодарю и беру, но есть не спешу, сначала хлеб.

Сероглазый тоже принимается за еду, вгрызаясь в краюху острыми зубами. Отворачиваюсь, с трудом подавив дрожь. Да, Борислав спас меня из темницы, привёл в свой дом, кормит и поит… Но это не отменяет его пугающей сути. Навье отродье по-прежнему вызывает во мне лишь трепет и отвращение.

Негоже плохо думать про того, с кем делишь хлеб, но неприглядные мысли всё так же лезут мне в голову, и я ничего не могу с этим поделать. От Борислава так и разит колдовством, его потусторонняя сущность так и лезет наружу. А у меня мурашки бегут по коже от одного только присутствия этого существа.

Стараясь не смотреть в его сторону, быстро доедаю хлеб, затем мясо, допиваю квас и закусываю всё это грушей, что подсовывает мне сероглазый. Едим и пьём в полной тишине, никто из нас не произносит ни слова.

В доме заметно теплее, чем в подвале и на улицах города, но я по-прежнему кутаюсь в плащ Борислава. Плотная ткань обволакивает тело тяжёлыми складками, вызывая странное успокоение и негу. Хочется укрыться им и уснуть, но нельзя, нужно вернуть хозяину.

Есть ещё медальон, ради которого Борислав пришёл за мной в подземелье. Ключ, как назвал сероглазый. Его, этот самый медальон, я тоже не спешу возвращать Бориславу. Касаюсь рукой шеи через ворот платье, но сразу же убираю и плотнее заворачиваюсь в плащ.

– Замёрзла? – тотчас же спрашивает острозубый.

– Нет, – мотаю головой.

Понимаю, что глупо оттягивать неизбежное. Не в силах сдержать вздох сожаления, тяну с плеч мягкую ткань, снимая плащ. Без него не холодно, но неуютно, тоскливо и одиноко…

— Благодарствую, помог согреться, — протягиваю плащ сероглазому.

Борислав внимательно смотрит, подняв одну бровь. Понимаю, что от него не укрылось, с какой неохотой я расстаюсь с его плащом.

– Оставь себе. Похолодало, а у тебя наряд не по погоде. Я надену другой, – говорит, ухмыляясь одной стороной тонких губ.

– Нет, не нужно! Спасибо! – мотаю головой.

Сворачиваю плащ и кладу на лавку. Затем провожу кончиками пальцев по шее, нащупываю цепочку и вытаскиваю медальон.

– Стой! – Борислав перехватывает мою руку.

Вскидываю голову и замираю, с недоумением уставившись на сероглазого. Он так стремился заполучить свой ключ, что явился в терем царевича, полный вооружённой охраны. А теперь брать не хочет. Подозрительно…

Борислав отпускает мою руку, но не отстраняется и не отводит глаз. Его пальцы скользят ниже, легонько касаясь замысловатых золотых узоров. Медальон, будто живой, откликается тусклым блеском. Молодец выпускает медальон и вновь трогает пальцами мою руку, всё ещё сжимающую цепочку.

Вздрагиваю и отстраняюсь, не в силах скрыть отвращение. Борислав всё понимает. Отдёргивает руку и криво улыбается, скаля треугольники зубов. Его бледное лицо застывает, перекошенное страшной ухмылкой, а в глазах плещется осязаемая боль.