Оберег для царевича

Глава 8

Остаюсь сидеть на лавке, не зная, что и думать. Вот уж помыслить не могла, что острозубое исчадие Нави, который в придачу ещё и сыном царским окажется, захочет сделать меня своей женой.

Да и матушка ошарашила. Чтобы она отказалась поживиться за счёт богатея, ещё и такого знатного? Да в жизни бы не поверила, коли бы своими ушами не услышала!

Может, мать не ведает, что Борислав — царевич? Хотя откуда же ей знать? Я бы и сама не знала, если бы в темницу к его брату не угодила…

— Почивать пора, время позднее. Утро вечера мудренее, сама знаешь, поди, – из размышлений меня выдёргивает голос сероглазого.

Хозяин дома поднимается с места, подходит к сундуку и, покопавшись немного, достаёт тёплый, тёмно-зелёный плащ, такой же, как тот, что лежит на лавке. А затем возвращается к столу.

— Уж прости, спать придётся на лавке. Кроватей в городском доме у меня нет. Я здесь редко бываю, да и не люб он мне, больно мрачный, — вновь обращается ко мне.

— Ничего, я привычная.

— Добро, — показав напоследок треугольники зубов, укладывается на широкой лавке и укрывается плащом.

Мне ничего не остаётся, кроме как последовать его примеру. Разворачиваю плащ, закутываюсь в него и ложусь на жёсткое сиденье. Пригревшись, быстро проваливаюсь в сон, утомлённая переживаниями и тревогами.

Снится мне что-то страшное. Кажется, что на грудь плита каменная упала и давит, давит, так что сил нет вдохнуть. Запястье горит огнём, жжёт его что-то, как будто. Ощутимая боль заставляет просыпаться и тереть руку, а потом снова засыпать.

Не успев отдохнуть, пробуждаюсь на рассвете. Чувствую себя разбитой, как старая колода. Уж не подхватила ли я в темнице какую-нибудь хворь?

Открываю глаза и оглядываюсь вокруг. Свеча на столе давно погасла, в узкие оконца под потолком виднеются розовые облака. Солнце только-только всходить собирается.

Все ещё спят. В доме так тихо, что слышно, как шумят за каменными стенами старые деревья.

Поднимаюсь тихонько, надеваю башмаки и крадусь к окну. Хочется открыть деревянную раму, впустить в горницу утренний ветерок. Да только не получится: мешают массивные железные решётки, намертво вколоченные в камень. Темница, а не хоромы. Не удивительно, что не люб этот дом даже своему хозяину.

Грудь распирает от невольного вздоха. Каменные стены, решётки, замки и запоры, как же всё это чуждо и противно моему сердечку. Плохо мне среди них, муторно, тягостно.

Душа тянется к лесу, к простору лугов, к звону родников и неспешным полноводным рекам. Ох, с какой бы радостью побродила я по лесным тропинкам, пробежала по мягкому мху, по опавшим осенним листьям! Да видно не судьба…

Зажмуриваюсь крепко-крепко, чтобы слёзы не вздумали пролиться из глаз, и опускаюсь на лавку возле оконца, глядя сквозь решётки на светлеющее небо. Да только глупые слёзы не спрашивают разрешения, сами собой текут из глаз, оставляя солёные дорожки на щеках.

Не видать мне в жизни счастья. А вот несчастий отсыпано с лихвой. Как быть теперь? Выходить замуж за Борислава? При мысли об этом холодный озноб пробирает. Идти в деревню? Мать не разрешит. Искать работу в городе? Проще уж сразу сдаться Ярополку.

Эх, где же ты, мой батюшка? Не уберёг меня, не защитил. Был бы ты жив, не пришлось бы скитаться, горе загребать полными горстями.

Предаваясь тягостным думам, неосознанно тяну за узелок нитяную верёвочку, обвивающую запястье. Это незамысловатое украшение повязал мне отец несколько лет назад. Сам он носил такое же. Верёвка эта стала вдруг колючей, именно она мешала мне спать ночью.

Батюшка говорил, что это вроде оберега, от нечистой силы ограждает. Перед самой смертью он потерял свою верёвочку. А лёжа как занедужил, просил меня никогда не снимать ту, что крепко-накрепко завязал на моей руке. Я и не снимала, носила, как память о самом близком человеке.

Но сейчас, устав от нестерпимого зуда, потянула за кончик верёвочки, и узелок сам собой развязался, хотя был завязан крепко.

— Ой… — выдыхаю испуганно, наблюдая, как батюшкин оберег соскальзывает на пол. Надо бы наклониться, поднять его, завязать по новой, но я почему-то не спешу.

Необычная лёгкость охватывает тело, кажется, ещё немного и взлечу. Сердце радостно трепещет, улыбка сама собой появляется на устах.

Что это со мной? Будто камень с души свалился или разрушились стены темницы, где я томилась много лет. Хочется закричать, затанцевать иль закружиться на месте, захохотать, обнять целый мир… Что за нелепые желания одолевают? Откуда только взялись?

И вдруг… Перед глазами встают густые леса, тихие луга, полноводные реки, наполненные природной силой и таинственными жителями. И я понимаю — моё место там. В городе и даже в деревне я чужая. А мой настоящий дом – среди тенистых рощ и густых чащоб. Там, где прячутся от людских глаз духи леса.

Это осознание как гром среди ясного неба. Так вот почему мне так плохо! Вот откуда тот камень на душе! Но почему же я раньше об этом не думала?

Краем глаза ловлю движение и оборачиваюсь. Мой слух и зрение обострились, сделавший чуткими, как у зверя. Что за чудеса?

Сталкиваюсь взглядом с хозяином дома и выдыхаю изумлённо. Сейчас передо мной стоит статный русоволосый молодец, а не уродливый колдун. Может, это не он вовсе? А кто же тогда?

Не в силах скрыть изумление, разглядываю его лицо. Нет, это он, Борислав. И одежда та же, и черты, и глаза цвета осеннего тумана. Вот только царевич больше не кажется мне отвратительным. Совсем наоборот! Резковатое лицо притягивает взгляд, а бездонные омуты глаз, вызывают желание смотреть в них снова и снова.

Страх исчезает, как будто его не бывало. Непонятная радость распирает грудь, наполняет её сладостью: горячей, как огонь, и лёгкой, как облако. Хочется вскочить, подбежать и… на шею броситься. Будто родной он мне, близкий, желанный…

– Ты потеряла своё украшение, – говорит Борислав.

Наклоняется и поднимает верёвочку. Но как только он берёт её в руки, лицо царевича перекашивается. Возвращается то самое отталкивающее выражение и звериный оскал.