Оберег для царевича

Глава 10

– Заговорённый? – переспрашиваю, пристально вглядываясь в лицо женщины, которую всю жизнь считала матерью.

– Оберег это. От злых сил, – живо находит она, что ответить. – Ты давай, Олеська, не дури. Ищи его, да обратно привязывай.

Нехорошие думы лезут в голову. Впервые начинаю понимать, что не желает она мне добра и вовсе не по глупости, не ради своего удобства. Нет, она намеренно заставляет страдать, будто хочет наказать за что-то. И при этом выставляет всё так, чтобы никто не догадался.

А ведь раньше мне это в голову не приходило. Мать меня не бьёт, голодом не морит, голую-босую на мороз не выставляет. Вроде заботится: наряды у нас с Милой из одной ткани сшиты, башмаки одинаковые, ленты даже цвета похожего. С той лишь разницей, что у сестрицы сундук с платьями, а у меня и на смену нет. И едим мы за одним столом, кто ж поспорит… Вот только мне всё объедки достаются – хлеб сухой, да юшка квасная, не пропадать же добру, а Миле – свежие пирожки да пышки с мёдом.

Но всё это ерунда, по сравнению с остальным. Почему мать не выдала меня замуж за Пересвета? Все отговорки её яйца выеденного не стоят. И без приданого жених брал, и родители его были на то согласны. Но она всё равно отказала, от ворот поворот дала. А уж про город и вовсе молчу.

– Оберег, говоришь? А чего вы с Милой такие не носите? Вам нечисть не страшна?

– Что за разговоры начались? Никогда не волновалась, а тут на тебе! Это он тебя надоумил? – мать бросает недовольный взгляд в сторону Борислава. – Надевай, говорю, и не спорь! А то живо научу, как со старшими разговаривать!

Ловлю взгляд молодца. Он знай себе погоняет лошадку, но при этом внимательно прислушивается к нашему разговору. Видать, ему тоже интересно, зачем меня чарами связали.

– Так поздно, матушка. Нету больше оберега. Он в доме остался.

Кровь отливает от лица женщины, она судорожно вздыхает и принимается беспокойно оглядываться, будто прикидывая, нельзя ли вернуться. Эк её проняло! Даже царские стражники перестали страшить.

– Какой оберег? – влезает Мила. – Шнурок, как у батюшки? Тот, что он искал перед смертью?

– Верно. Тот самый. Таким же связали мою волю, – киваю, не сводя глаз с лица матери.

– Поклёп не наводи. Ишь моду взяла перечить! Оберег это от нечисти.

Переглядываемся с Бориславом. Он улыбается, сверкнув белоснежными треугольниками своих навьих зубов, и неожиданно подмигивает серым, как речной туман, глазом.

Улыбаюсь в ответ просто потому, что чувствую незримую связь с ним, мы как будто земляки, встретившиеся на чужбине. Нечто древнее, неподвластное человеческому пониманию связывает нас.

– От нечисти, говоришь? Это многое объясняет. Вот только понять не могу, я зачем батюшка носил такой? Он тоже из навьих? Так получается?

Мать бледнеет ещё сильнее и захлопывает рот, лицо её застывает, но в глазах плещется тревога, которую она отчаянно старается скрыть. Вместо ответа отворачивается и замирает, уставившись в одну точку. Всем своим видом показывая, что не скажет больше ни слова.

Но мне уже и не нужно ничего слышать. Батюшка умер, чего ворошить прошлое. А сама я ни в жизнь не повяжу больше никаких заговорённых шнурков. Лучше в лес убегу и сгину там в одиночестве, чем снова в неволю.

– Как из навьих? Как от нечисти? О чём речь ведёте? Я ничего не понимаю! – удивлённо бормочет Мила, переводя взгляд с меня на мать.

Ей никто не отвечает. Мне говорить нечего, потому как и сама мало что знаю, да и остальные тоже помалкивают.

Вот ведь матушка… Зачем она со мной так? Что я плохого сделала, чем перед ней провинилась? Впрочем, чему удивляться? Она никогда меня не любила. За всю жизнь ни разу не обняла, слова ласкового не молвила. Только бранила, да работой загружала. Неужели Борислав прав, и я ей никакая не дочь?

Мысли путаются и скачут, как взбесившиеся зайцы. Всё так закрутилось! Кто же из нас человек, а кто нет? Я, батюшка, Борислав, кто же мы такие? И как могло получиться, что я ни о чём не догадывалась, но при этом живо почуяла сущность незаконнорождённого царевича? И как он может быть сыном навьей сущности, если его отец – царь?

Бросаю быстрый взгляд на Борислава. Он с невозмутимым видом следит за дорогой.

– Скажи, соколик мой… неужто ты, правда, царевич? – спрашиваю без обиняков, как есть.

– Как царевич? – одновременно выдыхают мать и Мила.

Обе они подаются вперёд навострив уши.

Борислав в ответ лишь смеётся и, подмигнув мне, ослабляет поводья, позволяя лошади перейти на шаг.

– Ну не смейся, скажи! Мне страсть как интересно, – касаюсь его локтя кончиками пальцев.

Сероглазый ощутимо вздрагивает и впивается в них взглядом. Но тут же вновь расплывается в улыбке.

– А то! Самый что ни на есть! Царь-батюшка признал вторым наследником после Ярополка, – накрывает мои пальцы своей ладонью.

Его рука тёплая… твёрдая, шершавая слегка. Живая. Как же он может быть демоном? Или в его жилах всё же кровь течёт? А в моих? Тоже кровь, я точно знаю. Ножом полоснёшь неаккуратно, и сразу капает – алая, горячая, солёная слегка.

А Милка и мать, ошарашенные неожиданным открытием, приходят в сильнейшее возбуждение. Вот уж такого поворота они никак не ожидали.

Мила, обычно послушная, так разволновалась, что впервые в жизни осудила решение своей обожаемой матери.

– Вот видишь, матушка! Не отдала Олеську за Пересвета, и что? Была бы она крестьянкой, а теперь выйдет за царевича! Царевной станет! – взвизгивает, готовая зарыдать.

Оборачиваюсь и скольжу взглядом по бледному лицу сестрицы. Вот те раз! Неужто завидует? Да так откровенно, будто меня здесь и нет, будто я ничего не слышу.

Мать лишь отмахивается. Ей не до капризов Милки, другое волнует больше.

– Что же ты, царевич, в самом деле собрался жениться на крестьянской дочке? – недоверчиво спрашивает она Борислава.

– Мне крестьянка в самый раз. Мать-то моя была кухаркой, – тот невозмутимо пожимает плечами.