Оберег от нечистой силы

5

Встала я злая. Не выспалась же. Но это оказалось мне на руку. Все, кто попадался мне на глаза, старались мгновенно слинять, словно чувствовали, что у меня в душе готовится к извержению огромный вулкан.

– Итак, граждане бомжики, – я, стоя в дверях кухни, хмуро обвела желающих пожрать, – завтрака сегодня не будет.

На мгновение все застыли, ошарашенные моим известием. За спиной недоуменно пискнула Белава. Я даже удивилась, что она так может. Я-то думала, она сейчас будет орать. Бабка Паша открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла, так и не решившись. А вот какая-то дура не догадалась, что лучше молчать:

– Да, что вы ее снова слушаете! Да, кто она такая! Сама граждана бомжика! – тетка, обмотанная грязными тряпками так, что торчал только один нос, визгливо орала. Все остальные пока осторожничали, но на многих лицах я прочитала согласие с её словами. – Еду нам храм дает, а не эта, – она презрительно скривилась, – купчиха!

Три шага, толпа расступилась, пропуская меня к кричащей бабе. Я ее даже пальцем трогать не стала, только посмотрела снизувверх, выпуская всю свою ярость, все свое недовольство идиотской ситуацией с попадаловом в темные времена.

И бабка замолчала... отступила на шаг и заткнулась.

А я обвела свирепым взглядом толпу, неосознанно сделавшую шаг назад. Слажено, как единый организм.

– Еще у кого-то есть возражения?! Нет?! Вот и отлично. Итак, граждане бомжики, я вчера сказала, что за еду вы будете наводить чистоту в работном доме и на кухне? Сказала. Поэтому сейчас мне нужно десять человек, которые весь день будут чистить и мыть там, где я укажу. Эти люди получат и завтрак, и ужин. Кто желает?

Как я и предполагала, на работы никто не вызвался. Я усмехнулась:

– Баб Паш, назначь дежурных.

– Кого? – недоуменно отозвалась бабка.

– Дежурных, – повторила я, – тех, кто будет чистить и мыть. Их должно быть столько, сколько у тебя пальцев на двух руках.

Бабка понимающе кивнула и, загибая пальцы, назвала десяток имен.

– Белава, выдай им завтрак, – распорядилась я, и довольная десятка прошмыгнула мне за спину, вытаскивая на ходу миски. Здесь у каждого была своя посудина для еды.

– А мы? – прогудел Хром. Тот самый, что пытался выступать вчера.

– А вы сейчас будете мыть кирки и спальни, как вчера, – я улыбнулась. Как обычно, ярость быстро улеглась, и мое настроение стало почти умиротворенным, – а потом завтрак.

– Так вчерась же мыли?! – открыл рот Хром, но на него тут же зашикали. А моя злость приподняла голову и посмотрела на стушевавшегося бомжика. – Ну, надо, так надо... на свежей соломе спать-то приятнее...

Когда кирки выволокли на улицу, я позвала всех и показала, какими они должны получиться в итоге. Вчера-то в темноте мыли, и, хотя они явно стали чище, до идеала было слишком далеко. Так что будут драить, пока не отмоют. Заодно и руки станут чище. Перед едой.

Мы только начали отмывать спальни, как из храма выбежал встревоженный святоша. А за ним семенила та самая бомжиха, что возмущалась моим самоуправством, и что-то говорила прямо на бегу. Настучала уже, гадина.

Все жители работного дома застыли с тряпками и скребками в руках, глядя на приближающуюся процессию.

Я вышла вперед. Что же... я все затеяла, мне и отвечать. Да и про банный день узнать надо, и сменную, вернее, хоть какую-нибудь одежду бомжикам необходимо выбить. А то толку мыться-то и обратно в тряпье вонючее одеваться. Ненавижу вонь.

Святоша тоже не дурак, прямиком ко мне направился, сверкая глазками. Красивые они у него все же, черные, как самая темная ночь.

– Что здесь происходит? – Спросил он, от негодования забыв свое извечное «дитя мое».

– ПХД, – хмуро ответила я, чувствуя непреодолимое желание треснуть бабу-ябеду по ее бестолковой голове. Или хотя бы сказать ей, что она непроходимая дура.

– ПХД? – переспросил святоша, – Что это такое?

– Парково-хозяйственный день, – расшифровала я аббревиатуру, – уборка прилегающей территории.

– Уборка? снова переспросил святоша и оглядел двор и бомжиков с тряпками, которые замерли с надеждой смотрели на избавителя, – но почему ты не даешь людям еду?

– Потому что эти люди тупые и ленивые, – злилась я сильнее, – и, получив еду, сразу разбегутся по помойкам. И заставить их убираться можно только до завтрака, а не после.

– Но так нельзя! Господь Бог против такого! Каждый человек имеет право жить так, как хочет! – святоша был полон праведного гнева. А вот меня его слова рассмешили.

– Сказал святоша, – фыркнула я, – который каждый вечер запирает несчастных женщин в ящики.

– Что? – не понял меня святоша, – Белава, немедленно выдай всем завтрак.

Народ тут же встрепенулся и, бросив кирки посреди двора, потянулся к кухне.

– А кирки вы сами заносить будете? – мне было смешно. До горечи. Хотелось затопать и заорать, что меня достал этот идиотский мир, что я хочу обратно. Если бы я умела плакать, то разрыдалась бы и повисла на святоше, требуя утешения. Но первый и последний раз я ревела в тринадцать лет, у Ирки.

– Белава, подожди, – святоша задумался. Посмотрел вокруг, на наполовину чистые кирки, на меня, на бомжиков. Я видела, как в его голове мечется только что снизошедшее на него понимание, если бомжикам прямо сейчас дать завтрак, то они даже не подумают о том, чтобы занести кирки в спальни. Или вынести оттуда ведра с водой. Они просто уйдут на паперть, бросив все как есть. – Пусть закончат уборку, потом дашь им еду.

– Святоша, – ахнула ябеда, – но как же так?! Это же против воли Божьей!

– Ну, что ты, – улыбнулась я и поддержала тетку за локоток. Со стороны смотрелось вполне невинно, но я сжала пальцы так, что она зашипела, – тебя же никто не заставляет. Не хочешь мыть кирку, можешь просто уйти, – я мило улыбалась, – без завтрака.

– Я Божий человек! – вскинула эта идиотка голову, гордясь собой.

– Верена, – вздохнул святоша, – мы здесь все Божьи дети. И ты, и Василиса, и я. И я тоже имею право жить так, как хочу. А я хочу жить тихо, мирно и без скандалов. Поэтому сначала наведите здесь порядок, а потом получите завтрак. Если же кого это не устраивает, то я при храме никого не держу, можете идти на все четыре стороны.