Обещана мёртвому царю

ГЛАВА 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.

Треск был не громким, он был чужеродным. Слишком глубоким, слишком тяжёлым. Словно он разносился не по воздуху, а шел из земли, из глубин самого леса, из тех мест, куда человек не ходит даже днём.

По спине пробежал холодок, и я вдруг поняла: что бы не происходило — это не ветер, не мужики ломающие хворост и, точно, не моё воображение.

Раздался одинокий лай старого пса, следом словно в поддержку друга завыла другая собака. Короткий нервный отлик пса с другой улицы. А потом все собаки разом подняли голос: одни тянули тревожный вой, другие облаивали воздух рывками, но в итоге их голоса слились в один глухой, предупреждающий звук.

Перед моими глазами стоял Яче:

«Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.»

Я сорвалась с места и побежала к дому старосты, где остановился князь с дружиной.
Если ночь была тяжёлой… если стражники разошлись по домам, так бывало не раз…
Ночью дозор велся тщательно, а днём нечисть почти никогда не осмеливалась нападать.

Почти…

Снова раздался грохот: что-то огромное ломало ветки, продираясь из лесных глубин. Деревня ожила: люди начали метаться по дворам, хватать самое ценное, прятаться в домах и погребах. Мужчины, кто оказался посмелее, хватались за вилы, за грабли, за что придётся, лишь бы был в руках хоть какой-то металл в руках.

Я бежала что есть силы. Сердце колотилось так громко, что я почти не слышала собственных шагов. И только, когда достигла сторожевых идолов, я позволила себе остановиться и отдышаться.

По земле из леса полз туман, затягивая стволы деревьев призрачной дымкой. Виднелись только вершины, и те покачивались в разные стороны, словно ветер дул со всех сторон.

Деревья скрипели, хрустели, а затем… прогибались, словно кто-то изнутри давил на них своей тяжестью. И лес, нехотя, но уступал. Он выпускал существ наружу.

Земля дрожала, шевелилась под моими ногами.

В тумане, между стволами, сначала мелькнуло тихое скольжение, еле заметное. По земле тянулись тысячи тонких верёвок, цепляясь, переплетаясь. И вот, одно мгновение, туман на миг рассеялся, позволив увидеть то, что скрывалось в глубине.

Корчуны.

Лесные стражи, духи, которые своими ветками-руками прорывали дорогу из чащи.

Они выдвигались вперёд, наклоняя молодые стволы, цепляясь за землю корневыми пальцами. Корчуны напоминали старые, перекорёженные пни, поднявшиеся на ноги. Вместо лиц была глухая маска, тёмный провал, в котором не было ни глаз, ни рта, только безмолвие и древняя пустота. Руки-ветви хрустели, разрывая воздух, словно искали, кого схватить. А вместо тела — перекрученная, живая древесина, обросшая корнями и трещинами.

Первый — старый, словно мёртвый пень среднего размера, облепленный мхом и паутиной. Его длинные ветки-когти упирались в землю, и он медленно перемещался вперёд, как древний зверь, который не спешит, потому что уверен в своей силе.

Второй — большой, самый мощный. На его голове торчали наросты, похожие на рога. Он шёл, наклонившись вперёд, как разъярённый олень, а выглядел как деревянный таран. Каждое его движение было тяжёлым, гулким, земля под ним вздрагивала.

Третий — маленький, но самый быстрый. Ловкий, как комок живых веток. Он уже пустил во все стороны тонкие побеги, словно щупальца.

И когда один из них остановился, моё сердце провалилось в пятки от страха.

Пока корчуны двигались обычным шагом, они были медлительны, почти не страшны. Но стоило им укорениться, впустить корни в землю — всё менялось. Тысячи тонких отростков начинали расползаться по земле ковром, ощупывая, исследуя, выискивая будущую жертву.

И когда существо находило того, за кем пришло, оно растворялось в воздухе, и в следующее мгновение появлялось на конце одного из своих корней-лазутчиков.

Предсказать, где именно возникнет дух, было невозможно.

Я боялась даже дышать. Знала: зрения у них нет, но земля говорит с ними. Через корни, через дрожание почвы, через малейший толчок — они слышат нас, чувствуют нас.

Стоит мне сделать неверный шаг — и второй попытки не будет.

Я огляделась. Младшая дочь кузнеца жалась к бочке с дождевой водой — плохое укрытие, но лучше чем стоять на голой земле.

Тем временем корни одного из корчунов уже ползли под землёй, как живые. Я ощущала, как почва под моими ступнями едва заметно шевелится, будто под ней кто-то перебирает пальцами, определяя, что где стоит.

Становилось ясно: если я двинусь, то они, корни, полезут за мной.

В следующий миг деревянный забор: плотные брусья, служащие нам защитой, вздрогнул и разлетелся в клочья.

Рогатый корчун, вырвавшийся из тумана, ударил в него всем своим тяжёлым телом, и дерево не выдержало: доски взмыли в воздух, щепки полетели во все стороны, взрывная волна ударила по коже, по стенам домов, по земле. Люди закричали.