Обещана мёртвому царю

ГЛАВА 11

Дверь в баню распахнулась настежь, и вместе с клубами пара внутрь шагнули двое.

Первая гостья — нарядная городская девушка, наверное, приехала вместе с людьми князя. Платье на ней было плотное, дорогое, не для бани и не для деревенского вечера: тёмная ткань, вышивка по подолу, украшения на поясе поблёскивали даже в полумраке. За ней, тяжело ступая, вошла старая бабка в платке, с узким ртом и цепким взглядом. Она сразу же заголосила, не скрывая недовольства:

— Ох, зря ты так, не гоже, не гоже девкам Купалу портить… Нечисть приманивать, беспорядок да визг разводить, не к добру …— причитала она, оглядывая нас поочерёдно, словно пересчитывая.

Городская даже не обернулась. Усмехнулась холодно, с уверенностью человека, привыкшего, что ему во всём уступают.

— Каким девкам? — бросила она лениво. — Достойным я бы не портила.

Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом.
— А эти, что уж тут… переживут и без милости Купалы.

В бане стало тихо.

Мира одной из первых склонила голову из уважения к почётным гостям деревни, скорее по привычке, чем по желанию. За ней и другие девчонки: кто медленно, кто нехотя, но все призадумались. Никто не сказал грубого слова гостье.

Мориса же не склонила головы. Она сидела прямо, сжав губы, и смотрела на незваных гостей с угрюмым, рассерженным взглядом. Её раздражение было почти осязаемым, и я разделяла её чувства: Купальская баня, святое девичье время было прервано, да так грубо, без спроса, без уважения.

Тряпицы, которыми мы затыкали щели, вывалились с первым порывом ветра. В баню ворвался холодный воздух, резкий, чужой. Пар стал редеть, уплывать наружу, унося с собой тепло, запах трав и наше настроение.

Дверь так и осталась распахнутой.

Прохлада, ворвавшаяся вслед за девушкой сквозь распахнутую дверь, больно коснулась разогретой кожи. Меня передёрнуло, не от стыда, а от ощущения вторжения. Чужой взгляд медленно, без спешки скользил по телу, взвешивал, измерял, и от этого хотелось спрятаться, исчезнуть. Я стояла обнажённая и уязвимая, лишённая защиты, слишком ясно чувствовала, насколько мы неравны в этот миг.

Городская девушка сделала шаг вперёд медленно, нарочно не торопясь. Она смотрела долго, открыто, без смущения, сверху вниз, будто я была не человеком, а вещью, выставленной на торг. Глаза скользнули по плечам, груди, бёдрам… и задержались на волосах.

— Вот ты какая, — сказала она спокойно, почти с любопытством. — Я тебя сразу узнала.

Она протянула руку и, не спрашивая дозволения, взяла прядь моих волос между пальцев, приподняла, рассматривая в свете лучей, проникающих из предбанника.

— Белые, — добавила с лёгкой усмешкой. — Почти серебро. Не удивительно, что перепутали.

В бане стало совсем тихо. Я слышала только, как капает вода с полок, и как за стеной скрипит дерево в печи.

— Значит, это ты была у реки, — продолжила она, уже без вопроса. — Та самая «водяница».

Её бабка хмыкнула за спиной, но промолчала.

Городская оглядела меня ещё раз: теперь уже холодно, с презрением, как мастер, проверяющий чужую сломанную вещь.

— Не волнуйся, — сказала она вдруг мягче, но от этого тона слова стали только неприятнее. — Угрозы я в тебе не вижу.

Она отпустила мои волосы, стряхнула влагу с пальцев, будто брезгуя.

— Просто запомни одно, деревенская.

Девушка потянула свои пальцы к моему телу, но вовремя остановилась, сжав руки в кулаки. Она наклонилась чуть ближе, так, что я почувствовала запах дорогих масел и холод металла её украшений, задевающих мой всё еще горячий живот.

— Знай своё место. И не лезь туда, где тебе не быть. Не мозоль глаза мужчине, которому ты не нужна.

Мориса резко поднялась со своего места, но Мира успела схватить её за руку. Девчонки молчали. Никто не хотел портить отношения с нужными для блага деревни людьми.

А городская девица уже отворачивалась, разговор был окончен.

— Закрывай дверь, — бросила она через плечо. — Пар выпускаешь.

***

Пар уходил наружу белыми клочьями, будто сам дух Ивана Купалы отвернулся от нас. Дверь бани хлопнула, как крышка сундука, глупо и обидно.

Мы зашевелились разом. Кто-то торопливо натягивал рубаху, путаясь в завязках, кто-то хватал полотенце и прикрывался им, не глядя. Смех исчез, будто его и не было, осталась только неловкость, злость и холод, быстро заползающий под кожу.

— Вот и попарились… — пробормотала одна из девчонок, сердито завязывая пояс.
— День Ивана Купалы испортили, — отозвалась другая.
— А я говорила, — шепнула третья, не глядя на меня. — Не надо было…

Я почувствовала это сразу: взглядом мне сверлили спину. Кто-то вздохнул с укором, кто-то демонстративно отвернулся. Никто не сказал прямо, но они считали виноватой меня, и это чувство повисло в воздухе, липкое, как убежавший пар.

Мориса одевалась молча, резкими движениями. Губы у неё были сжаты в тонкую линию. Мира металась между лавками, помогала застегнуть завязки, подхватывала чьи-то упавшие ленты, но и она уже не шутила.

Мы вышли из бани почти бегом, но не гурьбой, как пришли, а по двое, по трое, будто каждая хотела поскорее раствориться в сумерках.

Мы с Мирой пошли вдвоём.

Она шагала быстро, почти подпрыгивая, потом вдруг сбавила шаг и хмыкнула:

— Эх плохая примета, лицо не омыли, да пар выпустили. Но оно стоило того.

Я всё ещё обдумывала эту странную встречу.

— Ну всё, Лиска. Теперь уж точно нечего скрывать. — канючила она.

Я остановилась.

— Что скрывать? — искренне не поняла я. — Мира, ты о чём? Ну да… меня приняли за водяницу. Ну да, мужики не спали ночь. Но я-то при чём? Я что ли виновата, что взрослый мужик упился до беспамятства? А его князь, глава дружины, остановил неугомонного от преступления?

Мира рассмеялась — легко, но как-то слишком понимающе.

— Ой, да не про это я. Хотя и про это тоже… Ты что, правда не знаешь?

Я нахмурилась.