Обещанная духу Зимы

Глава 1. Колядки

Протягиваю руку.

Парень хватает меня крепко — и с такой лёгкостью вытаскивает из сугроба, будто я пушинка. Отряхивает снег с моего рукава — быстро, по-деловому.

— Пошли к старосте, — говорит он коротко.

— К какому старосте? — начинаю я, но он уже поворачивается и тянет меня за собой.

Толпа колядующих расступается, но не расходится. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что происходит.

Деревня. Самая настоящая русская деревня. Избы стоят плотно, одна к другой. Окна маленькие, со ставнями. Крыши низкие, припорошенные снегом. Дым из труб. Тишина — только лай собак вдали да наши шаги.

Ничего современного. Совсем ничего. Ни фонарей. Ни проводов. Ни машин.

«Это сон, — пытаюсь убедить себя. — Просто уснула в электричке. Сейчас проснусь».

Но мороз — настоящий. Рука Ивана на моём запястье — настоящая. И страх внутри — тоже настоящий.

Нас подводят к дому.

Самому большому на улице.

Не барский особняк, нет — но крепче, основательнее других. Двухэтажный? Нет, одноэтажный, но высокий, с большими сенями. Окна — с двойными рамами, как делали зимой в богатых домах. Двор просторный — сарай, конюшня, огромная поленница у стены. Ворота с резной перекладиной.

На порог выходит староста, я видела как какой-то мальчишка отделился от толпы и умчался вперед – видимо,предупредить главного.

Староста – мужчина лет пятидесяти, может, чуть больше. Борода седая, аккуратно подстриженная. Одет просто — тулуп, валенки.

Он чинно поднимает голову и бросает взгляд на колядующих. Потом — на меня. Глаза у него светлые, острые. Взгляд — цепкий, оценивающий.

Смотрит на мою шубу. На сапоги. На лицо.

Долго смотрит.

Я невольно сжимаю кулаки.

— Забрела она к нам, видать, с другого берега. Да не беда. К ведунье её ведите, — произносит он наконец.

— К Агафье? — переспрашивает кто-то неуверенно.

— К ней, — кивает староста. — Она поглядит. Скажет, что к чему.

Иван подталкивает меня в спину — легко, но настойчиво. Я иду следом. За нами — ещё несколько человек из колядующих.

Сворачиваем с главной улицы — на узкую тропинку, которая ведёт к краю села.

И вдруг чувствую — становится тише. Вьюга, что метела весь вечер, вдруг стихает. Снег падает ровно, медленно, как в замедленной съёмке. Будто кто-то накинул на мир тёплое одеяло.

Впереди показывается дом.

Маленький. Низкий. Стоит чуть в стороне от остальных изб, у самого леса. Крыша широкая, покатая, припорошенная снегом. Окна маленькие, с резными наличниками — на них вырезаны птицы, солнце, какие-то узоры.

Двор маленький, но аккуратный.

Мы останавливаемся у ворот. Успеваю заметить, как в окошке мелькает чье-то лицо.

И вдруг — что-то тёплое, лёгкое садится мне на плечо.

Вздрагиваю, оборачиваюсь — и вижу сороку.

Чёрно-белая, с умными блестящими глазами. Сидит на моём плече, как будто всегда там сидела. Наклоняет голову набок, рассматривает меня.

— Что… — начинаю я.

И в этот момент дверь дома открывается.

На пороге стоит женщина.

Агафья.

Старая — лет шестидесяти, может, больше. В длинном тёмном сарафане, в платке, повязанном узлом под подбородком. Лицо — в глубоких морщинах, но глаза… Глаза светлые, ясные, острые.

Она смотрит прямо на меня.

Я понимаю — она стояла у окна.

Сорока на моём плече вдруг взлетает — резко, с громким хлопком крыльев. Взмывает вверх — и будто тонет в тёмном небе, растворяется в нём.

Агафья делает шаг вперёд. Смотрит на меня долго, внимательно.

А потом говорит — и голос у неё тихий, но твёрдый:

— Не по своей воле ты пришла. Да не по худой.

Пауза.

— Хозяином ты отмечена.

Сердце подпрыгивает. А люди за моей спиной с облегчением выдыхают и начинают радоваться.

— Ну теперь перестанет серчать Морозко! — выдыхает кто-то позади.

Агафья усмехается — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Войди, — говорит она просто. — Поговорим.

И отступает в дом, приглашая меня за собой.

Переступаю порог — и меня накрывает волной тепла.

Света почти нет. Только лампадка мерцает под образом в красном углу и две толстые свечи горят на столе, вставленные в глиняные подсвечники.

Печь огромная, белёная, с вековыми трещинками. На ней шипит чугунок — пахнет травами и мёдом. На боковой полке висят пучки сушёных растений: зверобой, мята, что-то ещё. У печи — ухват, кочерга, кадка с водой.

Лавки вдоль стен — тёмные от времени. Пахнет полынью, дымом, мёдом, сушёными яблоками и морозом, принесённым с улицы.

За спиной слышу, как Агафья тихо переговаривается с Иваном. Не разбираю слов — говорят вполголоса, быстро. Хочу обернуться, понять, о чём речь, но не успеваю.

Дверь за моей спиной захлопывается.

Я вздрагиваю. Агафья проходит мимо меня неторопливо, садится на лавку у стола, кивает на место напротив:

— Садись.

— Что со мной случилось? — спрашиваю я тихо.

Агафья вздыхает.

— Рассердился на нас Морозко, — говорит она просто, как о погоде. — Грань истончилась и ты к нам пришла.

— И где же я оказалась?

— В Тридевятом царстве, — отвечает Агафья спокойно. — Место, где традиции живут. Где всё так, как было и будет.

И вдруг — как удар — всплывает мысль из самой глубины памяти. Что-то, что я читала когда-то, давно. В славянской мифологии мертвые жили по ту сторону реки. По ту сторону.

Уж не напросилась ли я к мёртвым, постоянно вспоминая родителей?

— Я… я умерла? — шепчу.

Агафья качает головой.

— Нет, девица. Живая ты. И мы живые, – её взгляд вдруг становится глубоким, задумчивым. – Вечно Тридевятое царство жить будет, пока сказки помнит на Руси хоть один человек.

Потом Агафья вдруг улыбается.

— Не бойся! Всё хорошо будет. Ты поможешь нам помириться с Морозко. Ты ведь его гостьюшка.

Морозко. Уже в второй раз за вечер слышу это имя.