Обещанная духу Зимы

Глава 4. Хозяйка очага

Помню смутно, как Морозко усаживает меня около очага — огромного, сложенного из ледяных блоков, которые переливаются голубоватым светом. Трясет меня за плечи — не больно, но настойчиво, пытаясь привести в чувство. Растирает руки своими ладонями — и его кожа кажется мне горячей, почти обжигающей после того холода, в котором я побывала.

Это странно, невозможно даже, но его прикосновения действительно согревают, будто он не дух зимы, а живой человек с горячей кровью в жилах.

Кажется, и его самого это начинает разогревать — я вижу, как на лице появляется лёгкий румянец, как дыхание становится чуть учащённым. Морозко резко сбрасывает шубу, оставаясь в одной звенящей серебристой кольчуге, накинутой поверх расшитого серебром синего бархатного кафтана. Кольчуга позвякивает при каждом движении, создавая мелодичный металлический звук.

Над головой вдруг раздаётся хлопанье крыльев — резкое, громкое — и я слышу имя, произнесённое нечеловеческим голосом:

— Морендар!

— Не до тебя! — огрызается Морозко, даже не поднимая головы, продолжая растирать мои руки.

Пахнет от него зимней свежестью — чистым снегом, морозным воздухом, хвоей — и это приятно, неожиданно приятно, вопреки всей логике.

Вдруг меня посещает совершенно неуместная мысль: как приятно было бы спать с ним в одной постели летом — это же живой кондиционер для белья! Всегда прохладно, всегда комфортно.

И именно эта абсурдная мысль приводит меня в чувства окончательно. Я чуть отстраняюсь от него, краснея от собственной глупости.

Морозко, кажется, только этому и рад — отпускает мои руки и отстраняется.

— Брось полено! — требует он, указывая на ледяной очаг перед нами.

— Да там же лёд, — удивляюсь я, оглядываясь на конструкцию из прозрачных блоков.

— Не спорь, — упорствует Морозко, и голос звучит так серьёзно, так непреклонно, что я понимаю — шутить он не намерен. — А бросай. Если я что прикажу, ты слушаться должна!

Звучит очень серьёзно, почти угрожающе. Замечаю, что брови у него сходятся на переносице, создавая суровую складку, и решаю не перечить — по крайней мере, пока.

Только тут осознаю, что всё это время сижу у него на коленях, прижатая к груди его сильными руками. Оглядываюсь и вижу, что у очага сложены — кто бы мог подумать — ледяные поленья. Настоящие поленья, только вырезанные изо льда, с имитацией коры и сучков.

Морозко смотрит прямо на них и одобрительно кивает, давая понять, что я правильно поняла.

Всё это кажется мне какой-то неуместной шуткой, абсурдом — как можно зажечь огонь из ледяных поленьев? Но вспоминаю про то, что этот мир пронизан первобытной магией, что здесь действуют другие законы, не те, что в моём двадцать первом веке. Поэтому тянусь за одним из поленьев — оно холодное под пальцами, скользкое — и кладу его в студёный очаг.

В тот же миг ледяное полено становится деревянным, как будто оттаивает прямо на глазах — кора становится шершавой, коричневой, настоящей.

Замираю, не веря своим глазам.

Морозко шепчет что-то — заклинание, должно быть, мелодичное и древнее — глядя в очаг. И тут же в нём вспыхивает огонь. Настоящий, живой, яркий. Пламя лижет деревянное полено, потрескивает, разгорается всё сильнее.

Холодный ледяной свет в тереме постепенно сменяется тёплым оранжевым свечением от огня, и сразу становится как-то уютнее.

Оглядываюсь по сторонам и шепчу, всё ещё не веря происходящему:

— Оно тут всё не растает?

— Не твоё дело, девица, — отрезает Морозко, поднимаясь на ноги и отряхивая кольчугу. — Ложись на постель, да спи, грейся. А мне дозором лес обходить пора.

Он смотрит наверх, и я следую за его взглядом.

На ледяной полке, высоко под потолком, сидит белая сова — огромная, с пронзительными жёлтыми глазами, похожими на два солнца в снежной буре. Это она клекотала то имя? «Морендар» — что это значит? Имя самого Морозко? Или что-то другое?

Сова распахивает крылья — широкие, мощные, почти в два метра размахом — и топорщит перья, явно взволнованная чем-то. Мне кажется, что так она передаёт какое-то сообщение своему господину, какую-то важную информацию, которую я не могу понять.

Морозко снова берёт меня на руки — на этот раз без предупреждения, просто подхватывает, как будто я ничего не вешу. Я вздрагиваю от неожиданности, но не сопротивляюсь, слишком устала для этого.

Мы поднимаемся вверх — по ледяной лестнице, которая, как ни странно, совсем не скользкая под его ногами. Каждая ступень светится изнутри холодным голубым светом, создавая ощущение, что мы поднимаемся по застывшему водопаду.

Спальня находится в башне – просторной, с высоким потолком. Пол застлан искрящимся снегом, который почему-то не тает и не холодит ноги, а выглядит как мягкий белый ковёр. Ложе целиком вырезано изо льда — огромное, широкое, устланное белыми волчьими шкурами, которые выглядят невероятно тёплыми и мягкими. Над ним склоняются ледяные деревца на манер полога — тонкие, изящные ветви, покрытые инеем, создающие подобие кружевного навеса. А ещё выше, сквозь прозрачный ледяной потолок, видно небо, по которому пробегает северное сияние — зелёные и синие волны света, танцующие в вышине.

В башне три больших окна, забранные серебряными занавесками, которые выглядят словно застывший иней — тонкие, полупрозрачные, переливающиеся в свете сияния. Должно быть, на этом ложе можно лежать и смотреть во все стороны, обозревая весь мир вокруг.

Замечаю, что башня приподнимается над лесом — мы находимся высоко, выше верхушек самых высоких елей. Отсюда, из этих окон, как будто можно видеть все окрестности, каждое движение в лесу внизу. Морозко именно этим и занимается, уложив меня на постель — стоит у одного из окон, всматриваясь в темноту за стеклом, напряжённый и настороженный.

— Жди здесь, — приказывает он, не оборачиваясь ко мне.

Послушно накрываюсь шкурами — они действительно тёплые, мягкие, пахнут зимним лесом. Как ни странно, мне становится теплее почти сразу, и я словно чувствую кожей, как горит скрытый внизу очаг, как тепло поднимается по ледяным стенам, согревая воздух вокруг.