Обещанная духу Зимы

Глава 5. Чудный терем

Будит меня звук капели.

Тихий, мелодичный — кап, кап, кап — будто где-то тает снег.

Просыпаюсь медленно, с трудом разлепляя веки, и первое, что вижу — терем… не иначе как растаял. Стены теперь не ледяные, а бревенчатые, покрытые тонкой резьбой — узорами на манер тех, что рисует иней на окнах. Занавески больше не серебристые, а тканые, из плотного холста, покрытые алыми защитными обережными узорами — кругами, крестами, солнцеворотами.

Откидываю шкуру и вижу, что ледяные деревца над постелью стали искусно вырезанными из дерева опорами, изображающими берёзки — с характерными чёрными полосками на белой коре. Они упираются в деревянный потолок, расписанный под северное сияние — зелёными и голубыми волнами, будто художник запечатлел саму магию неба.

А ещё в доме по-настоящему тепло. Пахнет деревом, сушёными травами и ягодами, дымом от очага — как в избушке Агафьи. И уютно. Так уютно, будто попала не в терем духа зимы, а в дом к любящей бабушке.

Протираю глаза, не веря увиденному, и тут же начинаю расстёгивать на себе шубу — слишком жарко в ней.

— Поторопись дров-то подбросить, — звучит голос как будто из ниоткуда, хриплый, недовольный.

Едва не подскакиваю от неожиданности.

Уже успела встать на пол и сбросить валенки, стою в одних вязаных носках и оборачиваюсь во все стороны, обращаясь к пустому пространству:

— Кто тут? Кто это сказал?

Из угла, из-за резной опоры, выбирается маленький старичок.

Не выше моего колена, в сером балахоне, с длинной седой бородой, спутанной и всклокоченной. Лицо морщинистое, глаза маленькие, но острые, как у птицы.

Взвизгиваю — не могу сдержаться.

Старичок хмурится, сводя брови на переносице.

— Али про домовых духов не знаешь? — спрашивает он недовольно, скрестив руки на груди.

— Знаю, — признаюсь я, стараясь отдышаться. — Ты домовой. Но в тереме у Морозко…

Домовой щурится, глядя на меня оценивающе.

— Раз есть дом, то и домовому духу быть, — говорит он так, будто объясняет очевидное. — Давай, хозяюшка, поспешай. Огонь погаснет — всё тут снова ледяным станет. И ты с ним заодно.

Это заставляет меня немедленно двинуться к лестнице.

Спускаюсь вниз, домовой семенит впереди, показывая дорогу — быстро, несмотря на короткие ноги.

Всё вокруг — и лестница, и хоромы — деревянное, тёплое, живое. Украшено дарами зимы — изображениями ягод рябины и калины, инея, звериными мордами: волка, медведя, оленя, вырезанными на опорах. Тут всё строго и красиво одновременно — без излишеств, но с вкусом и мастерством.

Очарована этой красотой, не могу оторвать взгляд.

Домовой указывает мне на очаг, когда мы спускаемся в главный зал.

Он не совсем похож на обычную русскую печь — шире, больше, устроен по центру комнаты, как сердце дома. Видно, что поленья в очаге почти прогорели, остались только тлеющие угли, едва светящиеся красным. Но рядом в поленнице ещё много дров — в основном берёза, такая же белая и чистая, как сам терем. Печь украшена синими рунами и узорами на манер инея — древними знаками защиты и силы.

Подбегаю к очагу и швыряю в него полено — большое, тяжёлое.

Пламя вскидывается белым снопом искр, взлетает к потолку, но принимает жертву, обхватывает полено языками огня. В тереме становится заметно жарче почти сразу — тепло расползается по комнате, согревает воздух.

Распрямляюсь и оглядываюсь по сторонам, наконец получив возможность рассмотреть всё как следует.

Как здесь красиво! Строго. В чём-то по-военному, по-княжескому. В соседнем зале — он большой, высокий, явно предназначенный для собраний дружины — стоит настоящий трон. Резной, из тёмного дерева, украшенный изображениями северного сияния и волчьих голов. На стенах висит оружие — шлемы, исписанные морозными узорами, кольчуга с панцирем, мечи разной длины, копья с резными древками, щиты с изображениями волков и снежинок. Повсюду разбросаны белые волчьи шкуры, на стенах наведены узоры — явно защитные, обережные.

В остальной части терема всё менее торжественно, более по-домашнему. Видно, что терем обставлен богато — резная мебель, добротные ткани, красивая посуда на полках — но и с любовью, с заботой о том, кто здесь живёт.

— Принимай хозяйство, — говорит мне домовой, глядя снизу вверх своими острыми глазками. — Домой отправишься, наградит тебя Морозко. Как всех баб награждал.

Улыбаюсь, киваю, понимая, что мне будет за радость ему послужить, позаботиться об этом удивительном доме.

И тут вдруг вспоминаю слова Ивана — что служба у Морозко и опасна, и трудна. Что не все бабы справлялись. Что Марфе он подарил сундук с воронами за её злобу.

Улыбка сползает с лица.

Домовой в это время исчезает — просто растворяется в воздухе, будто его и не было.

— Погоди, дедушка! — кричу я и бросаюсь на кухню — небольшое помещение сбоку, где стоят лавки, полки с припасами, кадки.

Ищу веник, потому что помню из сказок, что домовые часто живут именно там.

Наконец нахожу его в углу — старый, потрёпанный берёзовый веник. Осторожно приподнимаю.

Домовой возникает на столе рядом со мной — внезапно, без предупреждения.

Отшатываюсь, роняя веник.

— Чего надобно? — на сей раз он явно рассержен, брови сведены, губы поджаты.

— Скажи мне, дедушка, что я делать должна? — выдыхаю я.

Домовой обводит взглядом хозяйство — кухню, полки с припасами, окна, сквозь которые виден лес.

— Что прикажет тебе хозяин, то и будешь делать, — говорит он просто. — Просильщиков его с жалобами принимать. Это в основном зверьё лесное. Дружину потчевать.

Не могу сдержать улыбки. Так у Морозко есть дружина? Хотя, если подумать, один он с навью не справился бы — волки, совы, всё это его воины.

— Хозяйство в порядке держать, — добавляет домовой.

— Так что же в этом сложного? — всплескиваю я руками, искренне не понимая.

Домовой смотрит на меня с подозрением, как на человека, который чего-то важного не знает, что-то упускает.