Обещанная духу Зимы

Глава 7. Пир

— Зачем ты всё-таки пришла? — спрашивает Морозко спокойно, без удивления.

— Помощи просить, хозяин, — отвечаю я, опустив взгляд.

— Пошли, — говорит он просто и направляется к тропинке.

Морозко доводит меня до терема. Всё это время он шагает в полотенце, босиком по снегу, и ему явно не холодно. Смотрю на его белоснежную кожу, на капли воды, стекающие по спине, на сильные руки — и откровенно любуюсь, не могу не любоваться.

Морозко оглядывается как бы невзначай — и ловит мой взгляд. В его глазах мелькает что-то похожее на довольство. Ему точно приятно внимание.

— Знаешь, — говорит он вдруг, — мне больше нравится в человеческой форме.

— Почему же, хозяин? — почтительно спрашиваю я.

Тот отводит взгляд, и мне кажется, что он даже слегка смущается.

— Метелью я беспощаден, — наконец говорит он, и голос звучит серьёзно, словно признание. — Могу и заморозить путника, и сбить с пути. Я чувствую лишь удаль…

«И никакой любви», — понимаю я, и сердце сжимается.

Морозко хватается за дверь терема, останавливается на пороге.

— Метель владеть ничем не может. Умом своим даже, — продолжает он тихо. — Не может и защитить. Мой дом — Явь. И если не найдётся Кощею достойного соперника, тут всё Навью станет.

Мы проходим внутрь.

Морозко расправляет плечи, ему явно приятно тепло после лютой стужи, царящей снаружи. Его кожа начинает розоветь от жара очага.

— Прости, что засмущал тебя, девица, — говорит он, и хоть вроде извиняется, но ему явно весело — я читаю это по лицу, по блеску в глазах. — Помогу тебе. Только обожди.

Он уходит наверх — лёгкой походкой, почти бесшумно.

А я остаюсь на кухне, прижимая руки к раскрасневшимся щекам.

В углу появляется домовой и ворчит недовольно:

— Да кто ж к баннику-то суётся, полоумная?!

В это время с лестницы спускается Морозко.

Одет он теперь как царевич — в красивых бело-голубых одеждах с ритуальной вышивкой на груди и рукавах. Коса снова собрана по-военному, перетянута кожаными ремешками с какими-то оберегами. Глаз не отвести!

Морозко обходит кухню, смотрит на припасы, цокает языком задумчиво.

Потом выходит на крыльцо, хлопает в ладоши — громко, один раз — и приказывает зверью в пиру готовиться.

Вскоре действительно появляются звери — зайцы, белки, лисы, даже медведь, все тащат кто что может. Орехи, ягоды в берестяных коробах, мёд в глиняных горшках. Сам Морозко заносит несколько огромных мешков с мукой — легко, будто они ничего не весят.

Теперь припасов на кухне видимо-невидимо.

Нет только главного: поваренной книги.

— Ну приступай, хозяюшка, — улыбается Морозко, и улыбка эта делает его лицо совсем молодым, почти мальчишеским. — Дальше дело бабье.

Замираю, не зная, как сказать ему, что метелицы не пришли, что я не знаю волшебных слов. И вдруг понимаю — если Морозко заставит их слушаться, то они, поди, всё мне ещё и испортят. Из мести.

— Оставил я тебе в помощники зверья, — он легко кланяется, по-царски. — Справишься?

— Спасибо, хозяин, — отвечаю ему, стараясь говорить уверенно. — Иди, отдыхай. Ни о чём не переживай.

Замечаю, как удивлённо на меня смотрит домовой — широко раскрытыми глазами.

— А заговоры волшебные? — шепчет он мне. — Без них каша мёртвым силы не даст!

Но Морозко уже отправляется наверх — медленно, будто действительно устал.

— Поди ж ты! — комментирует домовой, качая головой. — Никогда Мороз раньше не спал.

Засучиваю рукава рубахи, готовясь к работе.

И тут замечаю сороку, которая сидит на подоконнике. Стучится клювом по стеклу — настойчиво, требовательно.

Открываю окно.

— Заговоры и я знаю, — клекочет та, наклоняя голову набок и глядя на меня одним умным глазом. — Только никому не говори, что помогала. Расскажу я тебе, что делать надо.

Сорока садится на край стола и начинает диктовать — быстро, чётко, старинными словами, которые я еле успеваю запоминать.

— Над кашей говори: «Силушка в зёрнышко, крепость в кашку, воину на подмогу». Три раза, по солнцу мешая.

Киваю, повторяю про себя.

Зверьё суетится вокруг — зайцы таскают воду из колодца, белки лущат орехи быстрыми лапками, лисы приносят дрова к печи. Медведь стоит в углу, держа на спине огромную деревянную доску для теста.

— Ты! — командую я зайцу. — Муку просеивай! А ты, белочка, мёд неси!

Они слушаются — удивительно, но слушаются, будто понимают каждое слово.

Ставлю на огонь огромный котёл, засыпаю туда гречку — столько, сколько никогда не варила. Мешаю по солнцу деревянной ложкой и шепчу заговор. Зёрна набухают прямо на глазах, каша пышнеет, пахнет так, что у самой слюнки текут.

— Пироги теперь! — клекочет сорока. — Тесто на воде из подземного ключа, начинка — капуста с грибами. Говори: «Хлеб-соль воину, сила духу, битве — победа».

Месим тесто вчетвером — я, два зайца и лиса, которая ловко лапами формует колобки. Начинку рубит медведь — одним когтем, аккуратно.

К полуночи кухня завалена едой — горы пирогов, котлы каш, кисели в кувшинах. Пахнет так, что голова кружится.

— Справилась, — одобрительно кивает сорока и улетает в окно, растворяясь в ночи.

Я оседаю на лавку, вытирая пот со лба. Справилась. Без метелиц.

Мне стелят прямо на кухне, на широкой лавке у печи.

Медведь — тот самый огромный, что помогал готовить — подносит мне чашу с травяным настоем. Пахнет мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Пью, и тепло разливается по телу.

А потом медведь садится рядом на пол и начинает напевать — низким, утробным голосом, нечто вроде колыбельной. Мелодия древняя, без слов, но такая убаюкивающая, что глаза сами слипаются.

Я уже ничему не удивляюсь, хотя и понимаю, что ещё пару дней назад, увидев такое, решила бы, что сошла с ума.

Лисицы прикрывают меня мехом — мягким, тёплым, пахнущим лесом.

А потом зверьё бесшумно рассредоточивается по терему — накрывать тронный зал для пира.