Обещанная духу Зимы

Глава 9. Завистницы

Вскоре сани замедляют ход, и перед нами открывается удивительное место.

В центре заповедного леса стоит огромная скала — тёмная, древняя, покрытая узорами изо льда. Из расселины в её центре бьёт источник — тонкая струйка воды, падающая вниз с тихим журчанием. Озерцо, вытекающее из него, не замерзает, несмотря на лютый холод вокруг — вода движется, живая, прозрачная как стекло.

А по берегам растут невероятные создания — цветы и деревья, целиком сделанные из льда и снега. Розы с лепестками из тончайших ледяных пластинок. Лилии, сверкающие как алмазы. Берёзы со стволами из прозрачного льда и листьями из инея. Всё это выглядит так реально, так живо, будто сейчас подует ветер — и цветы закачаются на стеблях.

Морозко останавливает сани, выходит наружу и подаёт мне руку.

Теперь уже без страха. С холодной галантностью, с отстранённой вежливостью, какую проявляют к незнакомцам.

Беру его руку и выхожу, оглядываюсь по сторонам. Высоченные ели отступили от источника, образуя почти идеальный круг, как будто признавая святость этого места. Покрытые снеговыми шапками, они стоят молчаливыми стражами.

— Где мы? — тихо спрашиваю я, и голос звучит приглушённо, будто это место поглощает звуки.

Морозко смотрит чуть вверх, на вершину скалы, откуда стекает вода.

— У истока зимы. Моей стихии, — отвечает он спокойно, без прежнего тепла в голосе. — Здесь, — он указывает взглядом на озерцо, — живая вода. От неё родятся ледяные цветы и снежные волки-защитники.

Подводит меня к самой кромке воды — осторожно, не отпуская руку — и приказывает твёрдо:

— Пей!

Опускаюсь на колени на заснеженный берег, но не спешу зачерпывать воду. Смотрю на её поверхность — она действительно прозрачная как стекло, и в ней отражается всё: небо, деревья, скала. И Морозко, стоящий за моей спиной.

— Зачем, Морозко? — спрашиваю я тихо, ловя его отражение в воде.

Он стоит, скрестив руки на груди, в этой позе читается напряжение, готовность к худшему.

— Если он тебя мертвецом сделал, не дам ему торжествовать, — говорит Морозко, и голос звучит жёстко. — Живая вода вернёт тебя. Вернёшься к своим и будешь жить дальше.

Сердце стучит как бешеное, но я слушаюсь.

Зачерпываю воду обеими ладонями — она холодная, но не обжигающе, а приятно — и подношу ко рту. Пью медленно, маленькими глотками.

Вкусно. Чистая, свежая вода с лёгким привкусом… чего-то древнего, изначального. Но ничего более. Никаких изменений, никаких ощущений.

Жду.

Морозко приближается — медленно, осторожно — опускается на одно колено рядом со мной и касается моей щеки тыльной стороной ладони.

Замирает.

Ничего не изменилось. Я не ожила, потому что не была мертвецом. Кожа тёплая, как и была. Сердце бьётся. Дыхание ровное.

Оборачиваюсь к нему, встречаюсь взглядом.

— Что это значит… хозяин? — спрашиваю я, и в груди сжимается что-то болезненное от того, как официально звучит это обращение между нами.

В глазах Морозко читается потрясение — настоящее, глубокое. Он передёргивает плечами, будто стряхивая что-то невидимое, отступает на шаг, поднимается на ноги.

Смотрит на меня долго, изучающе, будто видит впервые.

— Да ты, Даша, не человек, — произносит он наконец.

Смеюсь.

Не могу сдержаться — предположение кажется мне ужасно нелепым, абсурдным.

— А кто? — говорю я, всё ещё улыбаясь.

Морозко мгновение выглядит озадаченным — хмурит брови, будто обдумывает варианты. Потом лицо его смягчается, и он улыбается — по-настоящему, тепло, впервые за сегодняшний день.

— В мире есть ещё духи, как я, боги… — поясняет он, и на лице отчётливо читается облегчение.

Кажется, он рад тому, как всё сложилось. Рад, что я не мертвец, не подосланная Кощеем ловушка, а что-то другое — непонятное, но не опасное.

Морозко протягивает мне руки, берёт мои ладони в свои — и делает это с явным удовольствием, без прежней осторожности и страха. Поглаживает большими пальцами кожу на тыльной стороне моих рук — медленно, нежно, будто изучает каждую линию, каждую складочку.

Млею от его прикосновений.

Так долго мечтала почувствовать, какие они — его руки. Тёплые. Сильные. Нежные, несмотря на всю его силу.

И он, вероятно, тоже хотел меня коснуться. Видно это по тому, как он смотрит на наши сцепленные пальцы, как не спешит отпускать.

— Прости, что сомневался в тебе, — говорит Морозко тихо, поднимая взгляд на моё лицо.

— Я понимаю, — произношу я так же тихо.

После того, что случилось с Настенькой, он не мог не сомневаться. Не мог не проверить.

Морозко улыбается — светло, открыто.

— Не знаю, кто ты, — говорит он, и в голосе звучит искренность. — Но я рад, что не причинил тебе вреда.

Мы какое-то время смотрим друг другу в глаза — долго, не отрываясь, и в этом взгляде столько всего, что слова не нужны.

— И я рада, — шепчу я.

— И если ты захочешь остаться… — начинает он, и голос чуть дрожит.

— Да! — выдыхаю я слишком быстро, не дав ему договорить.

Так быстро, что сама пугаюсь сказанного, пугаюсь того, как открыто показала свои чувства.

Морозко чуть крепче сжимает мои ладони, приподнимает брови — удивлённо, радостно. Замечаю, что его скулы чуть покрываются румянцем — лёгким, но заметным. Он выдыхает, будто всё это время задерживал дыхание.

— Я буду рад, — наконец говорит он, и в этих простых словах столько тепла, столько обещаний.

Потом неохотно отпускает одну мою руку и щёлкает пальцами.

С одной из ледяных веток срывается сделанная из сосулек сова. Она бесшумно планирует к нам, садится на плечо Морозко.

— Отправлю её к Яге, — поясняет он, поглаживая птицу. — Она всё про оба мира знает. Скажет, кто ты.

Киваю, хотя внутри закрадывается странное чувство.

Я знаю, кто я. Даша. Обычная девушка из двадцать первого века. Человек.

Но почему тогда не боюсь холода Морозко? Почему живая вода не подействовала?