Обещанная духу Зимы

Глава 10. Пророчество Морены

Морозко снарядил Дашу в путь — выделил ей проводников из своей рати, дал припасов на дорогу, приказал доставить к Калинову мосту целой и невредимой. Но предпочёл не наблюдать за отправлением, не выходить на крыльцо, не смотреть, как она уезжает из его жизни навсегда.

Внутри у него клокотала ярость — горячая, разрушительная, непривычная для духа холода. Чем дальше, тем больше она разрасталась, заполняя всё его существо, требуя выхода.

Он боялся, что просто не удержит внутри свой гнев, что сорвётся, что метель вырвется наружу и снесёт всё на своём пути, включая Дашу и её проводников.

Ещё в прошлую зиму он не знал, что значит чувствовать по-настоящему, тянуться к кому-то душой к душе, ждать встречи, радоваться чьему-то присутствию. И тут явилась она — и всё изменилось.

Он умел любить природу, своих послушных зверей, ратников, с которыми пуд соли съел за долгие годы службы. Но равную себе — никогда. Никогда не знал этого чувства.

Он никогда раньше не спешил в терем с поля боя, его сердце не радовалось, слыша чужой смех за стенами дома. А с ней — спешил. Радовалось.

Морозко выходит наружу из своей спальни и позволяет метели разгуляться по-настоящему — без ограничений, без контроля. Его единственная воля сейчас — крушить, ломать, уничтожать всё, что попадётся на пути разбушевавшейся стихии.

Он зол на себя — за слабость, за то, что позволил привязаться. Зол на Сварога — за жестокий приказ, за то, что не дал шанса объясниться. Зол на Кощея — за то, что тот посмел породить её, за то, что теперь заберёт к себе.

Ведь знал же, знал с самого начала, что не полюбит его человеческая девка просто так, а если и полюбит, то умрёт, как умерла Настенька, не выдержав его холодной сути. Он позволял той, первой, быть рядом только потому, что думал о пророчестве, мечтал облик человеческий навечно обрести, стать настоящим, живым. И это довело Морозко до того, что он чуть было этот облик навсегда не утратил, чуть не погиб от яда в том проклятом поцелуе.

Морозко заходит в свой терем в полной уверенности, что не выйдет оттуда, пока всё не доломает, пока ярость не выгорит дотла. Садится на трон — массивный, резной, украшенный волчьими головами — и с яростью смотрит на пустой зал, на лавки, на погасший очаг.

Снаружи уже весь лагерь сметён метелью — шатры разорваны в клочья, костры задуты, припасы разметаны по снегу. Дружинники рассыпались кто куда, попрятались, переждать решили. Но знают они по опыту долгой службы, что у зимы иногда бывает тяжёлый, разрушительный характер, и лучше не попадаться на глаза, когда она в гневе.

Вдруг входная дверь распахивается с грохотом — створки ударяются о стены с такой силой, что сотрясается весь терем.

— Остановись, Морендар! — доносится от входа старческий голос.

Морозко даже не оборачивается, только подпирает подбородок кулаком, глядя в пустоту перед собой.

— Опоздала ты, старая, — говорит он Бабе Яге, протиснувшейся в дверной проём.

Та вся в снегу, платок на голове сбит набок.

— Не нуждаюсь я больше в твоих словах.

Баба Яга деловито отряхивается от снега, поправляет платок.

— Что ступу твою помял, прости, — бросает Морозко через плечо. — Новую тебе звери снесут.

Баба Яга не обращает внимания на его слова и проходит к трону скорым, несмотря на возраст, шагом.

— Ты зачем девку-то отдал? — спрашивает она прямо.

Морозко медленно приподнимает голову и смотрит на Бабу Ягу, как будто впервые её видит.

— Знала ты, что она Кощеева дочь?

Та подбоченивается, выпрямляется во весь свой небольшой рост.

— Знала. Как не знать-то, — отвечает без тени раскаяния. — Только и ты знал, Морозко, что обычная женщина никогда с тобой не будет!

Морозко опирается локтями на колени и смотрит на Бабу Ягу хмуро, исподлобья. Та указывает на него костлявым пальцем.

— И также знал, что проклял Сварог Морену после того, как Кощей насильно её в своё царство привёл, в жёны взял против воли! Никогда не примет он дитя её в Яви! А тебе она почитай что приёмная мать!

Морозко скалится — оскал получается злой, волчий.

— Забыл уже, Дед Мороз, почему тебя Морендаром назвали? — спрашивает Яга тише, но не менее настойчиво.

Морозко откидывается назад, на высокую спинку трона, украшенную резными волчьими головами, и закрывает глаза.

Вспоминает те стародавние времена, когда он впервые встретил богиню смерти.

Морена никогда не была страшной, какой её потом стали изображать. Она была истоком перерождения, вечного обновления природы — и тогда, в начале времён, она подарила миру не смерть окончательную, чтобы вешним богам не приходилось возрождать всё раз за разом, а сон. Зимний покой. Отдых перед новым пробуждением.

Его воплощением и сделался Морендар — Дар Морены.

Она тогда протянула ему руку и позволила почувствовать то, что чувствуют смертные: тепло солнца на коже, песни птиц в лесу, прикосновение тёплой почвы к ступням. Он был очарован этими ощущениями, потрясён до глубины души. Он впервые начал мыслить не как стихия, а как что-то большее, более сложное. Он мог радоваться, удивляться, тосковать.

Морена пообещала ему тогда, что за верную службу, за то, что он будет охранять границу между Явью и Навью, подарит ему настоящий дом и любовь. С ними он обретёт человеческий облик навечно, сохранив при этом свою силу.

Но столько лет прошло с тех пор. Морену прокляли боги, когда Кощей утащил ее в Навь. Всё постепенно забылось, стёрлось из памяти мира.

Даже то, что Морендар — её названный сын и защитник. Стали называть его просто Морозко, чтобы не вспоминать даже так о богине, которую теперь связывали только со смертью.

— Дар она тебе свой послала, твердолобый! — машет перед его лицом костлявым пальцем Баба Яга, возвращая его к настоящему. — В другом мире свою дочь прятала долгие годы, пока та созрела, чтоб тебя полюбить по-настоящему! А ты что сделал? Испугался Сварога? Отдал её, не попытавшись даже защитить?