Обгоняя тишину

Глава 8.

После воя двигателей и рычания буксующих колес наступила тишина. Они стояли друг напротив друга, перепачканные и помятые. Алина с отвращением смотрела на свои некогда бежевые лодочки, безнадежно утонувшие в коричневой жиже, и на дорогой шерстяной пиджак, на котором теперь красовались разводы.

— Ладно, сидеть тут не вариант. Я пойду назад, к трассе. Дойду до заправки, вызову эвакуатор, — её голос звучал резко, по-командирски. Она уже представила себе план: час пешком, звонок, решение проблемы. Действие. Контроль.

Ваня, счищавший с джинсов комья грязи, поднял на неё взгляд.

— Алина, стой. В темноте? Ты там через полкилометра свернёшь не туда и запросто можешь упасть в канаву. Это не Москва, тут фонарей нет.

— У меня в телефоне есть фонарик! — парировала она, уже доставая его.

— И сколько он продержится? Час? — Ваня спокойно подошёл ближе. — Послушай меня. До трассы, по моим прикидкам, километров семь. В темноте, по бездорожью, это два с половиной часа ходу. Твой фонарик сядет через сорок минут. Потом ты останешься одна, в чистом поле, в кромешной тьме. И что ты будешь делать? Ау кричать?

Его слова были не эмоциональными, а сугубо логичными. Он говорил с ней на её же языке — языке расчёта и оценки рисков. И её собственный, хорошо отлаженный ум вынужден был с этим согласиться. Предложенный ею план был не решением проблемы, а самоубийственной авантюрой.

Ощущение бессилия накатило с новой силой, сдавив горло. Она беспомощно опустила руку с телефоном.

— Значит, будем сидеть и ждать у моря погоды? — в её голосе прозвучала дрожь.

— Нет, — он твёрдо ответил. — Будем действовать по обстоятельствам. Сначала ищем воду, чтобы отмыться. Потом разводим костёр, чтобы не замёрзнуть. А утром, на свету выдвинемся.

Его спокойная, не допускающая сомнений уверенность подействовала на неё лучше любого успокоительного. Она была вынуждена признать — он прав. Странное облегчение смешалось со стыдом за свою паническую суету.

— Ну, так что мы имеем, — Ваня смерил взглядом Алину, и под этим взглядом ей вопреки всему захотелось улыбнуться, но она сдержалась. — План спасения принцессы провалился. Переходим к плану приведения нас в человеческий вид.

— И что это значит? — скептически спросила Алина, чувствуя, как засохшая грязь стягивает кожу на щеках. Она скрестила руки на груди, демонстрируя полное отсутствие веры в его организаторские способности.

— Это значит, что надо искать воду. Ручей или хотя бы лужу. А потом костер. Иначе к утру мы не просто застрявшими, а еще и замерзшими будем.

Алина оценивающе окинула его взглядом — молодое, перепачканное лицо, просторная футболка, уверенность, которая казалась ей наигранной. Выпускник-идеалист, который в жизни не руководил ничем сложнее похода в столовую.

— И много ты принцесс так спасал? — язвительно бросила она, подчеркивая каждое слово. Пусть знает свое место.

Но Ваня не смутился. Он повернулся к ней, и его губы растянулись в ухмылке, белой полосой сверкнув в грязном лице.

— А что, у тебя есть более квалифицированные кандидаты на эту должность? — парировал он, оглядывая пустынное поле. — Или, может, у тебя в багажнике спрятан профессиональный спасатель?

Его наглость сработала лучше любого спора. Колкость застряла в горле, не найдя выхода. Этот мальчишка был невозмутим, как скала.

— Ты у меня первая, — заключил он, как бы подводя черту под дискуссией. — Так что не суди строго. Придется довольствоваться тем, что есть.

Осенняя ночь наступала стремительно, и холод пробирал до костей даже сквозь адреналин. Ваня, достав из багажника «Лады» фонарик, отправился на разведку вдоль дороги. Алина осталась, бессильно наблюдая, как его луч прыгает по мокрым кустам. Сказать что ли ему, что совсем не обязательно здесь должна быть вода, скорее всего до ближайшего водоема километры.

— Есть! — донесся его голос через пару минут. — В метрах ста! Ручеек! Тащи вещи!

«Везунчик». Алина открыла багажник своего внедорожника. Внутри, как и полагается, царил идеальный порядок. Два деловых костюма в чехлах, пара сменных блузок, туфли-лодочки. И аккуратная дорожная косметичка. Ни намека на джинсы, свитер или хоть что-то, напоминающее об отдыхе или непредвиденных обстоятельствах. Она была готова к переговорам, к совещанию, к деловому обеду. Но не к ночевке в поле.

Она сняла с вешалки один из кофров, послушно пошла на свет его фонаря. Ручей оказался мелким и в темноте сложно было оценить его чистоту, но выбора не было. Следующие десять минут были посвящены немому и комичному ритуалу очищения. Они молча, спиной друг к другу, пытались стереть самыми грубыми в мире влажными салфетками основную грязь с лиц и рук. Вода в ручье была ледяной.

Ваня, закончив умываться, окинул взглядом ее «сменный гардероб» — пиджак, юбку и блузку, висящие на ветке дерева.

— На переговоры собралась? Ничего спортивного нет? — поинтересовался он, беззлобно.

Алина нахмурилась, размышляя, прозвучали ли его слова обидно или нет, но встретила не насмешку, а обычное любопытство. Она вздохнула.

— У меня вся одежда такая. Я нигде кроме офиса не бываю, — признание вырвалось неожидано.

Она сама удивилась своей внезапной открытости. Так просто, без привычного защитного сарказма. Было странно и легко — как будто она констатировала погоду.

Ваня не стал развивать тему, лишь кивнул, как будто услышал что-то очевидное.

— Вот, — он протянул ей свернутую серую толстовку. — Чистая. Пахнет машиной, но сухая.

— А ты? — автоматически спросила она.

— Я-то переоденусь, — он потянулся к своему рюкзаку и достал другую, темную, и спортивные штаны. — У меня-то как раз все наоборот.

Она кивнула в благодарность и отошла за дерево, чтобы снять липкую, испачканную блузку. Надеть чужую, пахнущую мылом и чем-то еще, простым и мужским, толстовку было странно. Непривычно. Но грубая ткань была сухой и замечательно мягкой.

Пока она переодевалась, Ваня уже собирал хворост. Он делал это молча, методично, и она снова подумала, что для него это не впервой. Через несколько минут на обочине, под сенью оголенных ветвей, уже потрескивал, набирая силу, нехитрый костер. Пляшущие тени оживили мрачный пейзаж, а тепло, исходящее от огня, стало первым за долгое время ощущением, которое было не в тягость, а в радость.