Обмани меня. Книга вторая

Глава первая

Четвёртый такт. Фразировка уходит вниз, а Лиза Комарова упрямо тянет её вверх, как будто Шопен лично ей задолжал. Я подчеркнула карандашом лигу и сделала пометку на полях: «мягче!!!» - с тремя восклицательными, иначе Лиза не поймёт.

Майское солнце грело макушку. Со стороны горки донёсся визг, кто-то из малышей зарыдал, мамочка в розовом худи метнулась через площадку. Обычный вторник. Четыре часа дня. Пока Женя гоняет голубей - я разбираю ноты к завтрашним урокам. Система, отработанная до автоматизма за последний год, с тех пор как меня взяли в четырнадцатую музыкальную школу.

- Боже, - раздалось справа. - Ты видишь этого мальчика?

Я перевернула страницу.

- Это не ребёнок, это… Он как из аниме, ей-богу! Посмотри на эти глаза!

- А волосы? Белые кудри - и такой разрез глаз? Это вообще как бывает?

Уголки губ дрогнули сами - привычно, на автомате. Потому что это происходит везде. В парке, в магазине, в поликлинике, в метро. Везде, где есть люди и есть мой сын.

Женя уловил мой взгляд - он всегда улавливает, мгновенно, как зверёк. Бросил совочек и повернул ко мне белокурую голову. Мои кудри - молочные, тугие, непослушные. А всё остальное - скулы, которых не бывает у двухлетних детей, чёрные раскосые глаза с ресницами в полщеки, линия бровей, от которой у меня каждый раз что-то больно сжимается под рёбрами.

- Мама! - он помахал мне всей рукой, широко, чуть не свалившись с лошадки. - Мама, смотли!

- Вижу, солнце. Держись крепче.

- Его в рекламу надо, - не унималась женщина справа. - Серьёзно. Его бы любой бренд с руками оторвал.

Если бы она знала, сколько раз мне это уже говорили.

Первый раз - Жене было восемь месяцев. Я тащила коляску по «Детскому миру» на Лубянке, он орал, у меня на плече - пятно от яблочного пюре, и тут передо мной выросла девица в пиджаке с папкой под мышкой. Глаза у неё стали круглые, как у кошки, увидевшей птицу.

- Вы мама? Я из President Kids. Ваш малыш - бриллиант. Мы работаем с H&M Kids, Chicco, Mothercare…

- Нет.

- Но вы даже не…

- Нет.

С тех пор - раз двадцать. В парке. В поликлинике. В метро на «Тверской», где тип с айфоном и бейджиком агентства пять минут шёл за нами по перрону. Однажды - в «Пятёрочке», возле кассы, пока я расплачивалась за кефир.

Всегда - нет. Потому что каждая фотография - это интернет. А интернет - это место, где одно лицо может найти другое. И если белокурый мальчик с раскосыми чёрными глазами появится в каталоге детской одежды - кто-нибудь посмотрит и скажет: «Подождите. Он похож на…»

Никаких каталогов. Никаких фотографий. Никаких следов.

Женя подбежал - щёки красные, коленки в песке, в кулаке берёзовая веточка.

- Мама! Это тебе!

Один листок. Кривой, майский, ещё клейкий.

- Спасибо, Женечка. Самый красивый букет на свете.

Он засмеялся - запрокинул голову, зажмурился, и у меня перехватило дыхание. Потому что он смеётся не как я. Он смеётся как человек, которого я не видела три года и запретила себе вспоминать. И всё равно вспоминаю - каждый раз, когда мой сын смеётся, хмурится, поворачивает голову, смотрит исподлобья.

Каждый чёртов раз.

- Какао! - Женя схватил меня за руку. - Мама, какао!

- Идём, идём.

Я убрала ноты в сумку, подхватила его куртку. Мы пошли по аллее - он подпрыгивал через каждую трещину в асфальте, тянул к голубям, к луже, к палке, которая зачем-то срочно ему нужна. Тёплый вечер. Тополиный пух. Звук далёкой сирены.

Мы вышли на улицу, и я полезла в сумку за проездным.

И подняла глаза.

Билборд. Через дорогу, на фасаде торгового центра, в три этажа. Чёрный фон. Белые буквы.

STRAY LIGHT - WORLD TOUR.

И его лицо.

Мир остановился. Не замедлился - остановился, как плёнка, которую поставили на паузу. Машины, люди, тополиный пух - всё замерло. Остались только его глаза - тёмные, подведённые чёрным, нечеловечески красивые, - и мои, которые смотрели на них снизу вверх, с тротуара, с ребёнком на руке, через три года тишины.

Внизу - даты. Токио. Бангкок. Дубай.

Москва, 12 июня. «Лужники».

Двадцать три дня.

Ноты посыпались из сумки. Я не заметила. Руки онемели, в ушах зашумело, и вся моя выстроенная, выстраданная, склеенная из осколков жизнь - новая фамилия, новый город, ни одной фотографии в сети, ни одного следа - вся эта жизнь вдруг стала тонкой, как бумага.

- Мам? - Женя дёрнул меня за руку. - Мама, ты чего?

Он стоял рядом. Задрал голову и тоже смотрел - на билборд. На лицо. На своего отца, которого никогда не видел.

- Мам, а кто этот дядя? Он класивый.

Горло сжалось. Я присела, взяла его лицо в ладони. Те же скулы. Та же линия бровей. Те же глаза - только тёплые, живые, доверчивые.

- Никто, солнце. Пойдём домой.

Я подняла его на руки - тяжёлый, горячий, пахнущий песком и карамелью - и пошла. Не оглядываясь. Прижимая к себе так крепко, что он пискнул:

- Мам, ты меня сплющишь!

Двадцать три дня. Он будет здесь через двадцать три дня.

Три года я бежала. Три года прятала своего сына, себя, свою боль. Меняла фамилию, удаляла фотографии, не заводила соцсети. Три года - и ни одного напоминания.

А теперь его лицо - в три этажа - висит через дорогу от нашей детской площадки.

И мой сын говорит, что он красивый.