Обманутые надежды, или Чудеса случаются

Глава 45

Бывают такие удивительные лица, мимо которых невозможно пройти — надо обязательно остановиться и дать в морду.
Автор неизвестен
 

Глава 45

               Глеб сидел в больничном кресле, далеко вытянув длинные ноги. Он уже полчаса крутился, пытаясь принять удобное положение, но в этом орудие пыток, а не средстве для комфортного отдыха, сделать это было практически невозможно. Мужчина старался не шуметь, боясь потревожить чуткий сон отца. С трудом сдерживая глухое раздражение, он вскочил, сел на широкий подоконник и прислонился лбом к холодному стеклу.
               Несмотря на то, что Глеб совсем недавно сменил мачеху, он чувствовал себя усталым и разбитым. Может, так на него действовали больничные стены, может, поселившаяся внутри какая-то странная, непонятная тревога. Он несколько часов провертелся дома в кровати, так толком и не отдохнув.
                Сначала ему мешал свет, щедро изливаемый полуденным солнцем в огромные окна. Твердохлебов задёрнул ночные шторы и, обхватив подушку, отвернулся к стене, пытаясь уснуть. Потом ему стало душно. Казалось, стены надвигались со всех сторон, давя на психику и мешая расслабиться. Мужчина вскочил, распахнул створку окна, постоял несколько минут, наслаждаясь лёгким ветерком, разогнавшим застоявшийся воздух в комнате, а потом улёгся с довольной улыбкой на губах. Но спустя некоторое время, ему снова пришлось встать и захлопнуть окно, потому что детский гомон во дворе всё больше нарастал, пока не превратился в сплошной гул, перекрывающий даже грохот трамвая, пронзительные сигналы автомобилей, не говоря о воплях мамаш, пытающихся призвать своих чад к порядку.
                  Когда, наконец, удалось уснуть, то сразу навалились странные сны. Он с кем-то отчаянно ругался, куда-то то ли бежал, то ли за кем-то гнался, пытаясь продраться сквозь лесные заросли, а когда ему это удалось, он увидел Галю. Девушка выглядела усталой и очень грустной. Под огромными глазами залегли тени, а уголки губ были печально опущены. Глаза, наполненные слезами, смотрели на него с невыразимым упрёком. Вдруг маленькая, хрустальная слезинка сорвалась и побежала по бархатной щеке серебристым ручейком. Пронзившая изнутри обжигающая боль, заставила мужчину вздрогнуть и проснулся. Глеб резко сел на кровати и бросил взгляд на часы. Он поспал всего лишь чуть больше часа. Решив, что больше поспать всё равно не удастся, Твердохлебов потопал в душ, чтобы потом отправиться в больницу к отцу.
                Из глубокой задумчивости его вывел голос отца:
― Знаешь, сынок, из нас двоих, больным выглядишь именно ты. Случилось что?
― Да нет.
― Глеб!
― Отец, я, правда, не знаю. На душе кошки скребут, а в чём дело, понять не могу.
― К Любе заходил? Как она?
― Нормально. Рвётся Маринку-болтушку придушить, ― хмыкнул Глеб.
― И правильно сделает, ― одобрительно кивнул Твердохлебов старший. ― Глеб, я тут тебя попросить хотел...
― Говори, всё, что в моих силах, сделаю.
― Если со мной, что случится, не бросай Марго. У неё, ближе нас с тобой, никого нет.
― Отец, прекрати выдумывать. Я говорил с твоим лечащим врачом, ты скоро поправишься.
― Пообещай, мне так будет спокойнее.
― Обещаю. Но об этом, ты мог бы и не просить. Я и так... ― Их разговор прервал какой-то шум в коридоре и громкие крики. ― Извини, я на секунду. ― Глеб бесшумно выскользнул из палаты. В коридоре толпились больные, что-то оживлённо между собой обсуждающие. Твердохлебов перехватил пробегавшую мимо медсестру:
― Что случилось? На больницу напали?
― Угу. Точнее больница напала. Любка, своему бывшему розами по физиономии надавала.
― Почему розами? ― удивился Глеб.
― Малышев их ей приволок, ― пояснила словоохотливая медсестра. ― Она его ими и отоварила. Так ему и надо. Сейчас этому остолопу раны в процедурной промывают.
― Может, он мириться пришёл? ― громко возмущался один из пациентов. Низкорослый, худой, довольно плюгавенький, он размахивал руками и презрительно кривил тонкие с синеватым отливом губы. ― Мужик такой шикарный букет притарабанил. Кучу манечек угрохал, не пожалел. Это ж надо. Все вы, бабы, неблагодарные суч...
― Чья бы мычала, ― рявкнула медсестра. ― То-то ваша жена, после ваших букетиков, каждые полгода у нас в отделении от побоев лечится.
― Тебя бы тоже, Лизка, не мешало бы немного поучить. Языкастая больно.
― Миронович, ты что, ― попытался его одёрнуть один из пациентов. ― Лизавета, хорошая сестричка. Рука у неё лёгкая, не то что у Оксанки. Да и девка она справная.
― Всё зло от баб! ― разглагольствовал мужичонка, собрав вокруг себя небольшой кружок единомышленников. Ощутив их поддержку, он впервые в жизни почувствовал себя жутко популярным, и распоясывался ещё сильнее, воображая из себя великого философа.
― Точно! ― заорал такой же «философ». ― Баба должна знать своё место.
― А где твоё место, домостроевец доморощенный? ― не выдержала одна из женщин.
― Моё там, где и положено, ― отмахнулся «философ».
― Вот, что я вам говорил, ― вклинился Миронович, чувствуя себя, как рыба в воде, на фоне назревающего конфликта. Его душа просила скандала, а он не любил себе в чём-то отказывать. ― Эти курицы бестолковые сначала нам, мужикам, нервы мотают, а потом жалуются, кому не попадя, что с ними плохо обращаются.
― Это ты-то мужик?! ― возмутилась молодая, симпатичная толстушка в голубом спортивном костюме. ― Прыщ на ровном месте.
― Ну, ты...
― Прошу всех разойтись! ― непререкаемым тоном велел главврач.
― Погоди, Сергеевич, дело принципиальное. Мы тут только начали....
― Здесь вам ни площадь, ни клуб для дискуссий, а больница. Тут каждому второму чрезмерное волнение ― смерть. Пациенты, замеченные в коридоре, без уважительной причины, будут немедленно выписаны без предоставления больничного листа, как нарушители распорядка медучреждения. Медперсоналу немедленно вернуться к своим обязанностям.
Народ, недовольно ворча, стал потихоньку расходиться.
Глеб легонько постучал в палату, где лежала Люба.
― Можно?
― Входите.
Девушка сидела на кровати и её лицо, разноцветное от синяков с грозно сверкающими глазами, выглядело весьма воинственно.
― Смотрю, вам сегодня значительно лучше.
― Телесные раны, рано или поздно, затягиваются, а вот душевные, ... ― девушка вдруг залилась слезами.
― Мне уйти? ― спросил Глеб.
― Пожалуйста, не уходите. Я сейчас, я справлюууусь...
Глеб тактично отвернулся, отошёл к окну и уставился на больничный дворик. Он дал девушке десять минут, чтобы прийти в себя. Но когда мужчина вернулся на место, она всё ещё плакала. Твердохлебов протянул свой платок.
― Вот возьмите. Он чистый.
― Я вернууу...
― Верните два. Проценты знаете ли.
― Договорились, ― рассмеялась девушка и, последний раз всхлипнув, громко высморкалась. ― Спасибо.
― Платка мне не жалко.
― Я не об этом. Спасибо за то, что были рядом и дали мне выплакаться. У меня, после всего случившегося, будто ком внутри образовался. Он с каждым днём становился больше, но поплакать, никак не получалось. Я давно заметила, если плакать в одиночку то, никакой пользы.
― А родные ваши где? Может, стоит им позвонить?
― Что вы! Я чуть уговорила главврача ничего им не сообщать. Отец в рейсе, а у мамы сердце слабое. Вот выйду из больницы...
― Понятно. Люба, можно личный вопрос? Если не хотите, отвечать не обязательно. Мне просто очень любопытно...
― Глеб Алексеевич, вы же видели мои слёзы. Так что, мы теперь почти родственники, ― пошутила рыжуля.
Глеб рассмеялся. Эта девушка, подобно солнышку, могла прогнать мрак из самых потаённых уголков человеческой души.
― Почему вы так суровы с капитаном? Он мне показался симпатичным. И вы ему явно нравитесь.
― Вот потому и сурова. Малышев приходил, ― вдруг выпалила девушка и передёрнула плечами.
― Он всё ещё вам дорог? ― осторожно спросил Глеб.
― Когда-то я думала, что парня лучше Славика нет, и не будет на всём белом свете. Знаете, мне очень понравилась его мама. Ева Иосифовна удивительная. С виду, такая суровая, но на самом деле, очень справедливая. Она мне сразу призналась, что не о такой невестке мечтала, но становиться поперёк дороги сыну тоже не станет. Остальное зависит от меня. Для неё главное, чтобы сын был счастлив. Жаль, что Славик похож на неё только внешне. Надо же, сегодня все мои иллюзии относительно его, окончательно развеялись.
― Он вас обидел?
― На правду разве обижаются? Было немного больно, но в основном противно. Он сказал, что я дура и неудачница, мол, без него, мне в жизни ничего не светит. Представляете, а потом, наверно в виде бонуса, предложил стать его любовницей.
― А вы?
― Очень расстроилась. Я, наивная, верила, что он по-настоящему влюбился в Светку. От этого было больно, но хоть немного оправдывало его в моих глазах. Всё-таки застать жениха за две недели до свадьбы с другой... А оказалось ― это просто интрижка. Светке удалось затащить Малышева в загс, но сомневаюсь, что она с ним будет счастлива.
― Жалеете ту, что отняла у вас любимого?
― Жалею очередную обманутую дурочку. Если бы не она...
― Вы вышли бы за Славика и были бы счастливы.
― Вряд ли. Рано или поздно, гнилая сущность Малышева вылезла бы наружу. Уж лучше до свадьбы увидеть истинное обличье жениха, а не тогда, когда появятся дети и рвать придётся по-живому.
― Очень благоразумно с вашей стороны.
― Да какое там. Как услышала «будь моей любовницей», так вскипело всё во мне. Схватила букет его и по мордасам, по мордасам. Никогда ещё в своей жизни такого удовлетворения не получала.
― Наверно, вы были похожи на ангела возмездия.
― Жаль, что я не видел, ― неожиданно вклинился в их разговор Стрельников. ― Люба, я...
Капитан так посмотрел на девушку, что Твердохлебов, почувствовав себя третьим лишним, незаметно выскользнул в коридор. Он шёл к палате отца и улыбался, похоже, не было бы счастья, да несчастье помогло. За судьбу Любы, теперь можно было не беспокоиться.