Обо мне радуйся

Глава 2

– Наталья Лексевна, а мы как же? – рыдала толстощекая Матрешка.

– Не плачь, – боярышня оглядывала возок, считала мешки, да все сбивалась: по рассветной темени плохо видела. – Миша где?

– Тут я, – подошел челядинец, поклонился уныло. – Что ж нам теперь? По миру идти? Боярин отпустил, деньгу дал, так разве ее хватит?

– Тихо, – Наталья поманила обоих за угол хоромины, дождалась, когда подойдут и зашептала: – Из Москвы уходите. Сыщите место на церковной земле, там и обживайтесь.

– Так как же обживаться-то? – Матрешка утерла распухший нос рукавом.

– Миша, прими, – Наталья протянула два мешочка с серебром. – Возьми горсть, остальное припрячь. И тебе, Матрена, подарок. Не показывайте никому, молчите. Уйдете сразу, как мы съедем со двора.

– Наталья Лексевна, дай тебе Бог! – Мишаня упал на коленки и уперся лбом в землю. – Хоть весть пришли, как тебе при муже живется. Отправь человека к купцу Скобелеву, а мы уж с Матрешкой станем наведываться к нему.

– Лебедушка наша, матушка, – Матрешка рухнула, будто подкошенная. – Храни тебя Господь, сердешную.

– Н-у-у-у, развели мокрядь, – Наталья не стала позориться перед челядинцами, слезы сдержала. – Мишка, ты б хоть порты себе новые справил. Глянь, протрутся вскоре. Не рыдайте, Бога не гневите. Живы все и в здравии.

И пошла, не оглядываясь. Боялась расплакаться, разумев сей миг, что те два челядинца за углом и есть ее родня: с ними росла, с ними смеялась и с ними горе нянькала.

– Нарядилась, дурища, – боярин Василий сошел с крыльца. – Говорил же, оденься поплоше.

– За дочкой твоей донашиваю, – Наталья и не подумала робеть. – А у нее сплошь шелка, да парча, да сапожки алые. Своего у меня нет и не было. Вон и перстни Анюткины на мне. Ей на пальцы уж не лезут.

– Ах ты, – дядька замахнулся было, но руку опустил и кулак сжал. – Садись в возок и молчи. Услышу хоть слово, спихну и оставлю на дороге.

– А зачем же ехать так далече? – Наталья изогнула бровь, ухмыльнулась. – Здесь и оставь, дяденька.

– Не зли меня, Наталья, – прошипел сердитый боярин. – Тебя с рук на руки Морозову отдам.

– Вон как. И сколь тебе за меня посулили? Хотел бы с рук меня сбыть, так услал бы в обитель. А ты упираешься, против воли тянешь под венец.

– Рот закрой! – боярин подпихнул Наталью к телеге. – Твое дело маленькое – сиди и жди своей девичьей участи. Все на том.

Боярышня порешила не перечить дядьке, села на возок и ждала, пока выведут из дома боярыню Татьяну, а вместе с ней и Анну; пока обе усаживались, пока челядинцы кричали в голос, провожая, пока ратные взобрались в седла, солнце взошло высоко и крепенько пригрело. Наталья маялась по жаре в летнике и теплом богатом охабне.

– Добрый путь, – боярин перекрестил дом на прощание. – Трогай!

Возок со скрипом выкатился за ворота, а там уж Наталье не до криков стало, не до стенаний боярыни. Глядела во все глаза на широкую улицу, на дома, что стояи тесно друг к дружке. Боярышня хоть и безродная, но все ж теремная, с того и выходила из дому только по большим праздникам и под платом, чтоб никто не сглазил. А под полотном много ль углядишь, много ль приметишь.

Наталья улыбнулась широко, да спохватилась: казак на пегой лошади, завидев ее, высвистал.

– Пшол, – боярин вяло отругал потешника и повернулся к боярышне: – У-у-у, расселась. Лицо опусти, бесстыжая.

Наталья кивнула, но дядьку ослушалась, головой крутила во все стороны: все интересно, все в диковинку! И колодезь огромный, и бабы вокруг него, и толпа стрельцов, и конные шляхтичи с перьями на седлах.

– Ходят, как у себя в дому, – ругался дядька. – Тьфу, нечестивые.

– Батюшка, – подала голос пышнотелая Анна, – а чего ж они безбородые? Ой, чудные.

– Анька, кобылища, умолкни, – вздохнул боярин. – Когда ж я спихну вас, а? Докука.

– А Борюшка? – боярыня очнулась и теперь смотрела мутным взором на мужа. – Ведь не пришел проститься. Теперь нескоро увижу его, соколика моего.

Наталья обмерла, разумев, что дядька так и не сказал жене, что она уж больше не вернется ни в Москву, ни в мир. Будто по ее думкам, боярин Василий насупился и показал крепенький кулак, молчи, мол, иначе будет худо.

Вот с того мига и затосковала Наталья. Уж не в радость были дома, люд честной и церковки, каких много встречалось по дороге. Совесть грызла, но боле всего то, что мужи рода Аксаковых она поверку оказались чёрствее сухаря. Ни отец, ни сын не приветили как должно ни Анну, невесту новоявленную, ни боярыню, какая заменила Аксаковым мать, и какую, не спросив, везли сейчас в обитель.

Час, другой, и Наталья не снесла:

– Тётенька, тебя в Покровский Хотьков монастырь везут на вечное поселение, – проговорила боярышня и опустила голову. – Знала, нет ли?

– Наталья! – взревел боярин. – Язык отрежу!

– Вася, ты чего ж кричишь? – боярыня привстала с мягкого тюка. – Какой монастырь, не разумею я.

Муж ей не ответил, а Анна заголосила:

– Матушка, голубушка ты моя, – и в слезы!

– Аня, что ты? – Татьяна, видно, начала понимать. – Вася, так ли? В обитель? Как же...

– Все умолкли! – прикрикнул боярин. – Танька, там жить станешь. Надоела, постарела, плаксой сделалась. Зачем ты в миру? Ни родить, ни порадовать. Твой бабий век закончился.

После Наталья зажала уши руками, чтоб не слышать рыданий. Сама едва удержалась от слез, сдюжила и сидела в возке смирно, задумавшись о себе и своей доле. А когда выехал обозец из Москвы, да пошел по широкому Троицкому тракту, так и мысль явилась.

– Дяденька, дозволь с теткой Татьяной в обители побыть хоть малое время. Как она там одна-то? – попросила тихо, едва слышно.

– Вот это видала? – боярин сложил кукиш и сунул под нос боярышне.

Наталья перекрестилась и отвернулась. Сидела молча, прижимая к себе тощий узелок с пожитками, дороже которого у нее, сиротки, не было. В него увязала икону матушкину, проезжую грамотку, перстень родовой, да кожаный кошель с монетами. Деньга досталась тяжким трудом: торговалась боярышня в прибыток боярину, но и себя не обделяла. Два годка мучилась, а скопила, все хотела уехать в далекий монастырь, а теперь разумела – тому не быть. С того жаркий погожий день уж не виделся Наталье отрадным: свет померк, заволокло синие очи безнадежной тоской, окутало горем, какого не выплакать, не выкричать.