Обо мне радуйся

Глава 3

– Никита Андреич, зазря едем, – бородатый дядька в толстом стеганом тегиляе* придержал коня. – Умыкнули ее, не инако. Иль замерзла в лесу. Теремная, что с нее взять.

– Прошка, чего на меня уставился? Я девка румяная? По сторонам гляди, – Никита провел пятерней по лицу, будто усталость смахнул. – Ночи теплые, может, выжила.

– Глянь, боярич, вот тут стык был, – Прошка указал рукой на утоптанную полянку. – Вона, возок перевернутый, мешок на кусте болтается. И кровищей прёт, аж в глазах темно.

Никита бросил взгляд на дядьку и покачал головой. Сколь раз просил не называть его бояричем, а Прошке все нипочем. Всякий раз мужик отругивался, говорил, что в нем, байстрюке, течет могутная кровь: род Колычевых завсегда при царях обретался. С того и дозволили дать Никите и имя родовое, и выделить имущество*: малую деревеньку на Пахре близ усадьбы Колычево. Отец, воевода Костромской*, так и остался для людей бездетным, но к сыну приставил Прохора, умелого воина, велел обучить, да присмотреть за байстрюком. Сам открестился от своего семени и утёк на службу, кинув сыну подачку в две пустоши, четыре домка, да пятый хозяйский. Вот то и было Никитово богатство, и сейчас он вел почитай всех жителей своей вотчины за собой, чтоб стяжать деньгу и отстроить малую усадебку.

– Никита Андреич, глянь-ка, – подал голос ражий парень с рассеченной бровью. – Дождя не было, след остался. Вон у кустов, видишь? Девка, не иначе. Ножка малая.

– Добро, Карась, – Никита махнул рукой малому своему отрядцу. – Я первый, вы – за мной. Не затопчите.

Сказал и тронул бока коня коленями, а тот, послушно угнув шею, двинулся к кустам, а затем – по едва приметной тропке, что вела в лесок.

– Никита Андреич, – подъехал ближник Гришка, – а с чего это за девку платит боярин Морозов? А дядька ейный как же? Сам прохлопал и утёк?

– А твое какое дело? Кто платит, тот и хороводит. Ищи, вот и вся твоя забота, – Никита глядел на тропку неотрывно. – Гринь, вот тут она побежала. Куст ободран, видно, одежкой зацепила.

– Дура девка, – ближник удивлялся. – На что ей в лес-то? Ужель не испугалась, что сгинет?

Никита не ответил: о чем думала сбежавшая боярышня – не его печаль.

– Можа, ей с испугу мозги начисто вынесло, – хохотнул кудрявый Анисим. – Ну как кура безголовая мечется, так и она. Никита Андреич, впервой девку-то ищем, с какого боку подступиться не знаем.

– Аниська, не знаешь с какого боку к девке подступиться, не женись. Инако угодишь ей не туда, куда надо, – Прошка скис от смеха.

– Верно, Аниська, не женись. Сыщется умелец, ткнёт куда надо да и сведет со двора твою женку, а тебе позорище, – Карась не остался в стороне, похохатывал.

– Вот получим деньгу, тогда и поучусь, – кудрявый заулыбался и пригладил рукоять бердыша*, с каким не расставался. – Возьму с собой Мымру*. А что? Он посидит в сторонке, помолчит.

Хохот полетел над малой речушкой, да дружный, заливистый. Никита только зубы сжал, зная наверно, что шум сейчас помехой.

– Ой, не могу, – Карась держался за живот. – Он тебе укажет, куда тыкаться, а, можа, сам ткнёт разок-другой.

Никита исподволь глянул на ратника Мымру – хмурого и молчаливого; тот и бровью не повел, ехал позади всех и зорко смотрел по сторонам.

– Мымра, спустись к реке, по берегу иди с нами вровень, – приказал Никита и отвернулся, зная, что молчальник исполнит все, что сказано.

Сам же ехал тихо, коня не подгонял, все думал о пожженных деревнях, какие видел на пути. Смертей, крови и боли не боялся, нагляделся на такое, но злобился, а с чего – разуметь не мог. То ли шляхта сердила, то ли зверства, какие одни люди чинили над другими.

– Никита Андреич, весть получил от Сёмки Худого, что в Хотькове умыкнули сына боярского. Искать хотят, платят щедро. Сыщем деваху, пойдем к монастырю? – Гришка достал из сумы кус хлебца и принялся жевать.

– Если Морозов заплатит, как обещался, боле сыском не промышляем. Довольно. Деньга есть, домой пора. Страда вскоре, надо за холопами присмотреть. Терентий надорвется, один на хозяйстве не сдюжит. Гринь, жёнка твоя на сносях, у Аниськи сестра замуж собралась. Хватит, заработали.

– Ты ж шальной. Усидишь в дому-то? – ближник аж брови вознес под шапку. – Не врешь? Уймемся? Заживем?

– Зажил один такой, – Прошка сплюнул. – Шляхты по нашим землям, что блох на собаке. Пока тут пасутся, тихой жизни не жди.

– Боярич, вот тут боярышня сиганула, – подал голос Карась. – Аж пятка в песок впечаталась. Она птица что ль?

– Со страху и не так раскорячишься, – Гришка оглядел землицу. – Да, похоже, туда ее понесло.

– А ежели встретился ей кто? – Аниська почесал кудрявую бороденку. – Умыкнули и того...

– И чего? – Никита пожал широкими плечами. – Стало быть, не будет свадьбы у бояр Морозовых. Я б порченую за себя не взял.

– Ты б никого не взял, дюже разборчивый, – заворчал Прошка. – Уж двадцать лет стукнуло, а все бобылем. Эдак поседеешь, а деток не народишь. Тьфу, еще и космы обкорнал, ходишь как шляхтич спесивый. Щеки голые, скобленые. Гринь, видал? Бороденка-то у боярича, как бровь у красавицы. Сыщем девку, вернемся на Пахру, съеду из его домка. Муторно в нем, пустота и грязища. Без жены какой дом-то? Боярич наш весь с отца. Небось, байстрюков плодить станет.

Никита сжал кулаки и обернулся к сварливому дядьке, а тот, увидев тяжелый взгляд боярича, дернулся и голову опустил.

– Услышу еще раз, не спущу, – Никита сказал тихо, но лошадь Карася, какой ехал рядом, шарахнулась. – И чтоб другим неповадно было.

Потом уж ехали в молчании, видно, не хотели сердить байстрюка Колычевых, зная и нрав его вспыльчивый, и крепкий кулак. Однако приметили место под песчаным отвалом, где остался след, разумели, что тут девица ночевала. Тронулись дале по берегу, оглядывая все кусты, да дерева.

К полудню Никита едва не изжарился в панцире*: день знойный и яркий. Солнце припекало, листы зеленели, а на небе лазури прибавилось, той, какая бывает лишь по весне. Не сдюжил боярич нежданной жары, тронул коня и спустился к бережку журчливой речки. Там спешился и умылся студеной водой, приметив, что и Мымра плескается поодаль.