Обо мне радуйся

Глава 4

– Не вертись, – указывал чудной боярич Колычев.

Наталья и рада бы сидеть смирно, да как уняться, если Никита прижимается тесно, да еще держит крепко, будто свое сберегает. Боярышня краснела, помня, тяжелые руки боярина Бориса, какие распускал он всякий раз при встрече.

Ехали по лесной тропе уж часа два, Наталья извелась, а вот бояричу – все нипочем. Глядел по сторонам, коня вел по тени, чтоб не жгло злое послеполуденное солнце.

– Наталья Алексевна, чьих ты? – Никита огорошил, спросив, тем и заставил Наталью задуматься.

Помнила боярышня наказ дядьки Василия о крови Рюриковичей, с того и не ответила сразу, опасаясь довериться. Чуяла, что Никита парень непростой, разумный, но знала и то, что бережет ее за деньгу: кто продаётся, тот и предаёт.

– Чего молчишь? – склонился к ней, заглянул в глаза.

С того Наталья сжалась, но глаз не отвела, давая себе время, чтоб найти слов. Пока думала, разглядывала боярича и изумлялась: лик, как и у челядинца Мишани, иконописный. Брови ровные вразлет, нос прямой, борода – как у шляхтича. Волоса острижены ровно и коротко, да и под панцирем ляшский контуш*.

– Обезмолвела? – пугал темным взором.

Наталья наново удивлялась: ведь глаза у парня ясные, а смотрит, будто темень в них плещется. Разумела, что иконописного в Никите лишь лик, а повадка – боярская, твердая: и голосом надавить, и бровью изогнутой напугать, и кулаком большим пригрозить. В тот миг и сказала спасибо дядьке Василию, у какого выучилась не бояться ярых мужей.

– Ты ж велел помалкивать, – ответила и головы не опустила.

– Теперь велю говорить, – ухмыльнулся, да с издевкой.

Боярышня кулачки сжала и заговорила, но не об том, о чем просил Колычев байстрюк:

– Сколь посулил за меня Морозов?

– Вон как, – боярич высверкнул взором. – Ответа с меня требуешь? С чего бы?

Наталья вздохнула и сказала, как в воду ледяную прыгнула:

– Я больше дам. Свези в Хотьков монастырь, – и ждала ответа, затаив дыхание.

Никита, по всему было видно, не удивился:

– Насмелилась, надо же. И где деньгу возьмешь, приживалка?

– Свези, заплачу, – смотрела на высокого боярича снизу вверх, понимая, что видится ему просительницей, а не указчицей.

– Кошель у тебя маловат, – ухмыльнулся глумливо. – Чего смотришь? Ногой чую, под подолом у тебя привязан.

– Перстни отдам, – протянула руки.

Боярич долго смотрел на ее пальцы, будто оценивал, да чудно так, словно прилип взором, а потом высказал:

– И чего тебе в обители? Вроде не перестарка еще. Дядька твой сказал, семнадцать лет. Хотя, какой он тебе дядька? Наталья Алексевна, чьих ты?

– Свезешь? – боярышня страха не показала, тем, видно, и рассердила Никиту.

– Я тебе не холоп. Взялась покупать боярича Колычева? Думаешь, коли байстрюк, так продажный? Мое слово крепкое, обещался Морозову тебя сыскать, вот и сыскал. Деньгу себе оставь, мне не надобно. И разговоров таких боле не заводи, не откликнусь.

– Про байстрюка я слова не кинула, то твоя болячка, – Наталья, разумев, что боярич ей не помощник, отвернулась.

– У всех свои болячки, приживалка, – помстил ответом Никита.

И, вроде, сказал ехидно, а почудилось Наталье больное в его словах, с того разумела – обижен. После задумалась и поняла – сама не так, чтоб рада своей доле, потому и заговорила от сердца:

– Это промысел Божий. Мог бы судьбу себе выбрать, так уж байстрюком бы не стал. Да и я не чаяла сиротой в миру обретаться.

– Думаешь, умнее всех? – Никита брови свел к переносью, озлился. – А чего ж мне открылась? А ну как обскажу Морозову, о чем ты меня просила?

– Боярин Пётр – муж разумный. Знает, поди, что невелика радость быть невесткой в его дому. Не удивится. А захочет поучить, так поколотит и вся недолга.

Никита долго молчал, оглядывал боярышню, как корову на торгу, склонял голову то так, то эдак:

– Ты, часом, не из Шуйских? Боярыня Татьяна дальняя родня Ивану Пуговке. С того у них в дому осела? Алексей Шуйский – отец твой?

Наталья едва не вздрогнула, чудом сдержалась и уставилась на Никиту:

– Сказочник. Тебе б на торгу потешки для ребятишек кричать.

– Морозов знает, кого в дом берет? – Никита не осердился на ее слова, допытывался.

– Да кого б ни взял, все одно, будет Морозова, – отговорилась боярышня, и вздохнула легче, когда увидала отрядец Колычева.

Боярич подвел коня к развилке, но сходить с седла не спешил, крепко держал рукой Наталью. Послед оглядел возок, который мужики подняли, и коней – каких впрягли в него:

– Видали кого? – спросил у дядьки Прохора.

– Двое мужиков прошли, сказали, что идут к Троицкому тракту муки продать. А боле никого и не было, боярич.

– Добро, – Никита спешился. – Идем старой дорогой к повороту на Заболотье. Там заночуем.

Наталья осталась сидеть на коне, крепко держась за седло: боялась большой животины и непривычной высоты.

– Слезай, – боярич протянул руки. – Не уроню.

Пришлось протянуть руки крепкому Никите, какой опять глумливо улыбался. Он подхватил, да и прижал к себе:

– Вот что, Наталья Алексевна, – прошептал, – об том, что ты из Шуйских, молчи. А боярина Морозова не опасайся, бить не станет. Муж грозный, но не без сердца.

Наталья вздрогнула и затрепыхалась в крепких руках Колычева, послед – отпихнула его ладошкой, но без ответа не оставила:

– Спасибо, Никита Андреич, на добром слове. Храни тебя Господь, – и пошла к возку: не хотела оборачиваться, не желала видеть насмешки в ясных глазах Колычевского байстрюка.

– Наталья Лексевна, я охабень твой почистил и в возок положил, – подскочил кудрявый Анисим. – Укроешься, коли озябнешь. Ты садись без опаски, чисто тут.

Наталья улыбнулась бойкому парню от души:

– Спасибо тебе за заботу, – ответила тепло. – Я б серебрушку тебе пожаловала, так ведь откажешься. Вижу, от сердца делал.

– Верно, боярышня, от сердца, – и кудрявый заулыбался. – А монетку бы принял. Не по бедности, а на удачу. Дыру в ней проверчу и на шею повешу.