Обо мне радуйся

Глава 5

Сколь пролежала – Наталья не ведала, очнулась лишь тогда, когда возок тряхнуло и поволокло по ухабам. Боярышня прижала к себе мешок с иконой и уготовилась бежать, если достанут ее из-под охабня лихие. Но того не случилось, а послышался голос Григория, Колычевского человека:

– Тьфу, курвы ляшские, – ругался мужик, – и поживиться нечем. Глянь, Карась, кошель дырявый. Всего-то две потертые деньги. А у тебя чего?

– Есть малёхо. – Послышался перезвон монет. – На бочонок хватит, а то и на два.

– Мымра, – позвал боярич, – не посекло тебя? Добро. Кудрявый где?

– Тут я, – отозвался Аниська. – Кошель сыскал. Вон еще с сабли шляхетской можно золотца сковырнуть.

– Никита Андреич, давай отсель съедем, – просил дядька. – Кровища кругом.

– На конь, – указал боярич. – Идем вборзе. Аниська, чёрт кудрявый, чего копаешься? Карась, оставь, сказал, в седло лезь. Да что вы как мухи сонные. Мымра, ты-то куда? Ироды, черти, хари бесовские.

Наталья вздохнула легче и улыбнулась, поняв, что боярич ворчит, вправду, как старая бабка. Но веселилась недолго; охабень с нее стянули: ударил в глаза свет, заставил жмуриться.

– Наталья Алексевна, выспалась, никак? – ворчал Никита, глядя на ее востро. – Иль тряслась как заяц?

– Молилась, – ответила просто.

– Вот и молодец, – похвалил ворчливо байстрюк. – Вот то и положено девице. Чего ж не сбежала?

Наталья чуть осердилась:

– Не догадалась. Ты отвернись, Никита Андреич, а я уж побегу. И не догоняй, отдышись после сечи. Водички испей, умойся.

Ответа не дождалась: дядька Прохор влез на возок и дернул вожжи. Коняга пошел ходко, и Наталья обрадовалась, что не увидит боле ни страшной дороги, ни сапог на ногах мертвяков, какие торчали из канавки.

Через малое время приметила боярышня поворот, а за ним рощицу светлую:

– Заболотье? – спросила дядьку.

– Оно, – кивнул поживший. – Вон там встанем. Родник есть, рядом речка изгибается. Были мы тут однова. Заночуем, а завтра уж в тереме будешь. Умаялась небось.

Наталья промолчала, вспомнив страшный посул боярина Василия о женихе, склонила голову и слезы глотала. Сдюжила: не разрыдалась, не скуксилась, а когда встали на поляне, так и вовсе смахнула с себя тоску. Уж очень отрадным стал вечер: закат неяркий, тепло не знойное, да плеск речной воды поодаль. Сухо, тихо, привольно.

– Наталья Лексевна, сошла бы, – дядька улыбнулся. – Ступай к реке-то, умойся. Дале вон тех кустов не ходи, Никита осердится.

Боярышня послушалась: соскочила с возка и метнулась к дальним кустам, а потом уж пошла к реке умыться. Опустила руки в прозрачную воду, зарылась пальцами в мягкий белый песочек и глаза прикрыла. Уж очень отрадно ласкала волна, будто смывала усталость и дарила покой.

Сколь сидела так – не знала, но опомнилась и взялась себя обиходить: намочила платочек, утерла им личико, шею и руки. После прополоскала тонкий лоскут и обмахнула им подол летника, стрясла дорожную пыль с рукавов и сапог. И наново полоскала платочек, пока не озябли руки и не посинели пальцы.

Поднялась на бережок, сыскала чистого места и уселась, вынув из рукава частый гребень. Огляделась и, не увидав никого, разметала косу, расчесала долгие волосы и переплела наново: туго и гладко. Едва успела приладить девичье очелье, раздался голос ехидного Колычевского байстрюка:

– Наталья Алексевна, кулеш поспел, ступай вечерять, – ждал ответа, изогнув бровь.

А Наталья задумалась о странном: видела, что отрядец не сильно богат. Не в нищете, но и не в большом достатке. Подумала, что лишний рот – обуза. С того и ответила тихо:

– Спасибо, Никита Андреич, не надо кулеша. Мне бы сухарь и водицы. Если сыщется кус хлеба, обрадуюсь.

– Что так? Брезгуешь? – боярич подошел ближе.

– Нет, – покачала головой, оглядев панцирь боярича.

Никита прищурился, склонил голову к плечу, а потом присел рядом с Натальей на траву:

– Руки озябли? Глянь, посинели. Воды тебе согреть, нет ли? – смотрел ясно, беззлобно.

Наталья замерла, глядя в глаза боярича, разумея, что лик его, и правда, иконописный: лоб разгладился, брови легли ровно и засияли очи.

– Что? – подался ближе. – Чумазый, да? Умывался вот только.

– Нет, не чумазый, – сказал еле слышно.

– Что ты? – насторожился, заметался взглядом по ее лицу. – Чего смотришь так?

Боярышня чуть зарумянилась, но глаз не опустила и ответила как на духу:

– Удивилась, боярич. Заботы не ждала от тебя.

– А чего ждала? Что ругать стану? – спросил невесело. – У развилки велел, чтоб гордыню уняла. Теперь мыслю, что нет ее в тебе. Свысока смотришь, когда боишься. Анисиму улыбки кидаешь, с дядькой щебечешь, на Гришку и Карася глядишь по-доброму. А вот меня и Мымру – опасаешься.

Наталья после его слов обомлела, ушам не поверила: говорил от сердца, вроде как винился. Знала, что ответить надо, а слов не отыскала.

– Чего ж молчишь? – боярич смахнул с плеча сухую травину. – Ответить нечего?

– Никита Андреич, устал ты. Пошел бы, кулеша поел.

– Так ступай со мной. С утра ж не ела, – уговаривал, да будто грозился: хмурился, бровь изгибал гневно.

– Сыта, спасибо тебе, – Наталья голову опустила. – Далеко ушла? Не хочешь из виду упускать? Прости, не догадалась. Пойдем, сяду, где скажешь.

– Вон как, – боярич прищурился недоверчиво. – С чегой-то добрая стала?

Наталья поднялась, отряхнула подол летника:

– Так и ты не злобишься. Что ж мне ругаться? – сказала и пошла туда, откуда тянуло дымком и где сиял тепло малый костерок.

Шла, не оглядываясь, но знала, что за ней неотступно идет Колычевский байстрюк: тихо, легко, будто зверь, что крадется по лесу.

– Наталья Лексевна, садись сюда, – Аниська, завидев ее, вскочил с поваленного дерева. – Я тебе мятль* подстелил. Кулеша дать, нет ли? Не взыщи, плошка у меня выщерблена.

– Анисим, спасибо тебе, – улыбнулась парню: уж очень кудряв был и белозуб. – Ты сядь, поешь. Не тревожься обо мне.