Обо мне радуйся

Глава 6

– Прошка, возьми, спрячь, – Никита кинул дядьке мешок, какой получил от Морозова, и обтер руку о полу контуша, будто измарался.

– Ага, – поживший взвесил на руке злата. – Дорого продали боярышню.

Никита сжал кулаки, обернулся на Прошу, но смолчал, зная, что тот правду молвил.

– Чего лупишься? – озлился Прошка. – Отдал девку? Вот сиди теперь и майся. Поделом.

– Дядька, замолчи, иначе высажу тебе все зубы подчистую, – Никита чуял ярость, но не она донимала, не она терзала, а совесть, с какой боярич не смог уговориться.

С того мига, как вывел отрядец с подворья Морозова, знал – не простит себе того, что отдал Наталью полудурку. А что еще хуже – злобился, когда вспоминал, как взялся Ванька за косу боярышни, как кричал, что его она и ничья боле.

– Никита Андреич, куда мы теперь-то? – хмурый Аниська подвел коня ближе и пошел вровень. – Туда? Иль туда?

Никита огляделся, будто опомнился: шли тореной дорогой от усадьбы. Обернувшись, увидал боярич главку Морозовской церкви, и разумел – ушли недалече. Думал недолго, ответил вмиг:

– Здесь заночуем, – указал рукой на два приземистых домка, что виднелись сквозь тощую рощицу. – Попросимся на постой.

– С чегой-то? – Григорий удивился. – А домой когда ж? Ты ж сказал, боле не промышляем.

– Умолкни, – Мымра вставил слово и глянул на боярича, веди, мол, я тобой я.

Отрядец свернул с дороги и через малое время уж был у незнакомого подворья.

Никита стоял в стороне от своих людишек, дожидался, пока говорливый Карась сторгуется на постой. Глядел боярич неотрывно на маковку Морозовской церкви, пытался думку ухватить, да не осилил. Одно знал – покинуть этого места не может.

В крепкой избенке, куда пустили их ночевать, чисто, но уныло. Образ в углу глядел на Никиту с укоризной, пугал темным взором. Лампадка, и та шипела, будто злилась на боярича. Да и сам он злобился, а промеж всего – тосковал. Знал за собой, что содеял скверное, мучился, вспоминая слова Натальи: простила его, будто грех отпустила. И ведь говорила от сердца, искренне; Никита поверил, а вот облегчения не почуял. Видно, мало дождаться прощения, надобно самому себя простить, а вот того Колычевский байстрюк не мог никак.

– Париться идем, завшивеешь, – Прошка пнул в плечо.

Никита пропустил мимо ушей дядькины слова, отругиваться не стал, а пошел покорно в баню. Там, в сыром пару, уселся на полок и опустил плечи, склонил голову. Глядел на свои руки, а вспоминал Натальины: тонкие белые персты, маленькие ладошки и голубые прожилки под нежной кожей. Сам не знал, с чего об том думал, но забыть не мог.

Через малое время очнулся, попарился молча, разумев, что и мужики не балагурят: Аниська горько вздыхал, Карась лоб морщил, Гринька привалился к стене, будто обессилел, а Мымра – терзал тяжким взором.

– Чего молчишь, боярич? – Прошка подлез. – Обскажи, чего мы тут засели?

Никита головой покачал, не ответил и ушел в предбанник. Там, надев чистого, уселся на лавку, дожидаясь мужиков; те выскочили скоро, устроились рядом, видно, ждали указа.

– Молчишь? – Прошка заворчал. – Так я скажу за тебя. Стыдно? А не тебе одному! Сами ж отдали девку, на злато променяли. Но ты, боярич, боле всех виноват. Слыхал я, как просила отвезти ее в Хотькову обитель.

– И я слыхал, – Карась кивнул. – Жалко Наталью Лексевну. Добрая.

– Вот и я об том. Справная девка, – Прошка затрепыхался, заерзал на лавке. – И тебе ровня, боярич. Сиротка, без приданого. Хорошая жена из нее бы вышла. И тебя, шального, не опасается, ответить может.

Никита поперхнулся:

– Чего? – смотрел ошалело на дядьку. – Ты чего городишь, старый? Какая еще жена? Какая ровня? Кто она, и кто я?

Никита ждал ворчания от Прошки, а дождался иного: мужики ощерились улыбками.

– Чего ржёте? – Никита озлился.

– Того, – Григорий пригладил бороду. – Раньше-то, когда Прошка про жену разговор заводил, ты глумился. А ныне лаешься. Наталья Лексевна уж дюже хороша собой.

– Добрая, не спесивая, – завздыхал Аниська.

Никита окинул взглядом людей своих, разумев, что ждут ответа. С того заговорил от сердца:

– Впервой так, чтоб поневоле тащить человека, за какого заплатили. Раньше искали, так везли с радостью, в родной дом возвращали, а тут силком, да еще и девицу. Кто она против нас? Травинка тонкая. Заломили руки и поволокли. Вот то и злит, и покоя не дает.

Прошка насупился и поджал губы, а Мымра – вот чудо – опять заговорил, глядя на Никиту:

– Она простила, – кивнул.

Боярич огрел тяжким взглядом молчуна, привалился к стене, раздумывал. Никто не мешал: сидели тихо, слушая, как шуршат по углам тараканы, да шипит огарок сальной свечки.

– Поутру ступайте к Троицкому тракту, – сказал Никита, решившись. – Возвращайтесь в Колычево. Прошка, пока меня не будет, ты за старшего. Если со мной что случится, усадьба вернется к отцу в имущество. Останетесь на своей земле, никто не погонит. Духовная моя в сундуке припрятана, ну ты знаешь.

– Ты что, Никита Андреич? Не оставим тебя! – ближник Гришка подскочил на лавке.

– Боярич, чего удумал? Опять в полымя полезешь? Шальной, дурной! – Прошка затревожился, подался к хозяину.

Никита и сам не ведал, чего сотворит, одно знал наверно, пока не увидит Наталью, пока сам себя не простит, не уйдет с Морозовских земель. Знал байстрюк и то, что хотел еще раз заглянуть в синие глаза окаянной приживалки, но об том много не раздумывал, сочтя блажью.

– Не ворчи, дядька, – принялся успокаивать пожившего. – Меня Морозов на свадьбу звал, вот и пойду. А там, как Бог порешит. Если что, его ратники с меня спросят. Вас под мечи не подведу.

– Я с тобой, – Гришка подскочил, за ним – Карась.

– Никита Андреич, и меня возьми! – Анисим запросился.

И опять заговорил Никита:

– Одному сподручнее. Захочет боярышня уйти, умыкну и свезу в Хотьков монастыь. Поймают, сразу не убьют, отца моего побоятся. Пойду с вами, ввяжемся в драку и все поляжем. У Морозова рантиков много и все как на подбор, – высказал угрюмо.