Оборванные струны

Глава 1. Я появляюсь на свет

Воспоминания о моем детстве призрачными вспышками озаряют мое сознание, бередя, казалось, давно зажившие шрамы каждый раз, когда я решаюсь, наконец, поведать свою историю. Они зудят под кожей, воспламеняя незатухающий в моей душе гнев, ставший за годы, проведенные на Континенте, частью моей личности. Говорят, ярость отравляет душу. Но разве может она травить кого-то сильнее презрения, насилия и систематического унижения?

Я давно смирилась с тем, что никогда не смогу отречься от прошлого. Ведь даже забвение не избавит мой разум от тех основополагающих кирпичиков, служащих опорой меня как личности. Каждое моё движение, взгляд, каждое принятое мной решение это следствие заложенных в моей голове привычек, страхов, идей и желаний. Даже предпочтения в еде закладывались средой и обществом, которое «воспитывало» во мне человека, которого вы узнаете на страницах этой повести.

История моего происхождения на редкость запутанна и является ключом к постыдной, как ее называл мой Отец, тайне моего проклятия. Именно поэтому я оставлю события, предшествовавшие моему рождению, напоследок. Так, дорогой читатель, ты сможешь вдоволь насладиться этой занимательной историей.

День моего рождения совпал с началом празднования дня двенадцати великих отцов, благословлявших всех жен и наложниц нашего Пристанища на рождение сыновей. Седовласый стройный старик — тот самый, которого в учебниках истории называли одним из отцов Истинной Церкви, — на поверку оказался обрюзгшим восьмидесятилетним засранцем, однажды засунувшим свои полусгнившие пальцы под юбку моей десятилетней сводной сестры Нинель. Месяц спустя Отец жестоко наказал ее, на три года сослав в Девичий замок, служивший, как называют его на Континенте монастырским концлагерем в горной долине близ Восточного залива. Согласно некоторым сведениям, он умер, задохнувшись от собственной рвоты, однако эта деталь так часто передавалась из уст в уста, что вполне могла оказаться выдумкой сменившего его на посту брата, который, по словам тех же сплетников, его ненавидел.

Бушевавшая над Холодным морем буря, как поговаривал мой Отец, стала предвестником его погибели, когда его пятая жена Марианна произвела на свет его четырнадцатую и последнюю дочь. Носившая редкое имя, она выделялась среди прочих жен и наложниц своим непримиримым характером. По легенде Отца ее и еще нескольких девушек вызволили с островка Ладьос — одного из Островов Жизни, которых не постигла участь Великой гибели человечества.

Рождение мое ознаменовало конец надежд моего Отца на рождение здорового наследника. Четырнадцатая дочь стала для него «проклятием, которым наш Небесный Отец покарал его за грехи», и, несмотря на то, что грехи его, по его же собственному разумению, принадлежали ему одному, расплачиваться за них пришлось моей матери и моим несчастным старшим сестрам, которые своим бесчестием лишили Отца его законного наследника.

— Ты проклятая потаскуха! — заклинал Отец стонущую от боли мать, когда моя мачеха зашивала ее разорванную от родов плоть.

(Именно мачеха позже поведала мне эту историю)

С жаром сбросив со стола окровавленные простыни, он возвел глаза к потолку и зарычал с такой яростью, что мое завернутое в пеленку тельце содрогнулось в рыданиях.

— Тебя нужно было оставить на том острове и сжечь как последнюю шлюху! Проклятая ведьма!

Его гневный взгляд остановился на мне, и он почти оскалил зубы. Развернувшись, Отец, бросился было прочь, но голос принимавшей роды мачехи заставил его остановиться.

— Но как, мой муж… — всем женщинам и детям было запрещено называть Отца по имени, — ... как вы ее назовете?

Его бордовое от гнева лицо исказилось гримасой ненависти, когда он снова посмотрел на меня.

— Сыиндая, — выплюнул он мое имя, — И больше никогда при мне не говорите о ней вслух!

Впрочем у Отца все же имелся сын. Третья по старшинству жена произвела его на свет всего за пару месяцев до моего рождения. Пятнадцатилетняя Иванка умерла прежде, чем изуродованного Бориана вытащили из ее утробы. Будучи калекой мальчик едва мог передвигаться без трости из-за проблем с позвоночником, а деформация костей черепа сильно уродовала его скупую на разнообразие речь. Брата я знала всего шесть лет, прежде чем отец забрал его на воспитание в мужскую половину дома. Общаться с мальчиками, пусть и совсем юными в нашем доме строго запрещалось, а оставаться без присмотра в одной комнате значило получить как минимум жестокий выговор.

Смуглый и совсем не похожий на отца он унаследовал от мачехи мягкие черты лица и ее светлые кучерявые волосы. Я знала, что он любил музыку и почти никогда не расставался с дворовой кошкой, которую ласково кликал Лулу.

Почти все время Бориан проводил с двумя другими женами, которые день и ночь оберегали его как зеницу ока. Моей матери было дозволено лишь однажды приготовить ему завтрак и то лишь потому, что никого из мужчин в доме не было.

Мои детские воспоминания о нем наполнены какой-то незримой теплотой. Почему-то будучи ребенком я ощущала с ним какую-то душевную связь. Он был любим и обожаем отцом, но никогда не был близок ни с кем, кто о нем заботился. Я была самой ненавистной дочерью, которую вся семья называла своим проклятием. Украдкой за столом я обращала свой взор на него, искоса наблюдая, как он дерганными движениями пытается соскрести с тарелки очередной кусок говядины. Когда же, заметив мой взгляд, он глядел на меня в ответ, мне чудилось, будто на мгновение в его меланхоличном взгляде я вижу проблеск радости, словно мы две души, соединенные вечностью.