Обратная сторона тьмы

Пролог

Запах жасмина душит, пробираясь в каждый уголок дворца. Белые цветы тянутся к каменным балкончикам, топят их в своем буйстве, лезут в окна, и просачиваются, просачиваются везде, куда могут дотянуться. Их запах — тяжёлый, приторный, — превращает воздух в вязкий сироп, и делает его сладким и дурманящим.

Жарко. Земля напиталась за утро солнцем и щедро отдает тепло.

В комнате тоже жарко. И душно от вездесущего жасмина. Он жары сон тяжелый и тревожно-рваный. От жары, наверняка, больше ей не о чем беспокоиться.

Девушка вздыхает и снова просыпается. Голова тяжелая от духоты, встать сил нет, но нужно: сегодня четверг, значит муж скоро приедет, и его надлежит встретить. Она потягивается на широкой постели, раскинувшись на прохладных простынях, и снова закрывает глаза. Полуденный зной загнал всех обитателей гарема в тень, служанки попрятались по углам, не смеют да и не хотят нарушить тишину. Только жасмин настойчиво, удушливо вползает, проникая в лёгкие вместе с каждым вдохом.

— Госпожа, — шепчет впорхнувшая в покои рабыня, — господин прибыл. И скоро будет здесь.

Девушка садится, сбрасывая остатки сна и улыбается. Муж навещает ее нечасто, всего на несколько раз в неделю, и его приезда она всегда ждет с нетерпением. Наверное, это любовь, когда скучаешь по мужу, ищешь глазами его глаза, смеешься, когда он рядом и грустишь, когда он в отъезде. Он старше, мудрее, он такой спокойный и уверенный... Глупая, она плакала, когда выходила замуж. Тогда ей было… да, девять, и супруг казался глубоким стариком. А теперь все иначе. И она повзрослела уже, а муж, кажется, вообще не изменился.

— Принеси умыться и позови Зейнаб, надо уложить волосы, — велит она, поднимаясь. — И самое красивое платье, шевелись поскорее!

Она не успевает отдать все распоряжения, дверь в ее покои уже открывают. Она не видит это, но чувствует и оборачивается к вошедшему. И стыдливо прячется в шелковом покрывале.

— Вы сегодня рано, мой дорогой. Я заснула и не успела приготовиться к вашему приезду.

— Не стоит, любовь моя, — говорит он, жестом останавливая суету рабынь и приказывает: — Оставьте нас.

Служанки выскальзывают бесшумно, растворяются в где-то за гранью, и она остаётся стоять посреди комнаты — смущённая, взъерошенная, в лёгком платье, которое красиво, но не празднично. Волосы растрепались, щёки горят — ужасно, что муж видит ее такой… такой некрасивой!

Он подходит, берёт её лицо в ладони. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые, длинные и тонкие. Он нежно целует её в лоб и прижимается к растрепавшимся во время сна густым волосам.

— Ты прекрасна, ты всегда прекрасна, мое счастье, — говорит он. — Не тревожься напрасно и отдохни со мной. Ты голодна?

Девушка отрицательно качает головой, кажется, запах жасмина вытеснил вообще все желания. Кроме одного.

Но муж не спешит. Он наливает из кожаного мешочка странный напиток, и хрустальный бокал начинает светиться.

— Пей, — говорит он, протягивая сияющий сосуд. — И затем мы наконец-то сможем насладиться друг другом.

Она пьёт, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение, как мысли становятся мягкими и текучими, как ручей в саду. Пальцы Фахреддина касаются её запястья легко и нежно.

— Иди ко мне, — говорит он тихо.

Он целует её долго, неторопливо. Губы скользят по её шее, по ключицам, по плечам, спускаясь ниже, туда, где бьётся сердце, бьется и замирает от предчувствия, и тело откликается на каждое прикосновение, а низ живота наполняется тянущим, сладким жаром. Её пальцы гладят его спину, но хочется дальше, дальше.

— Пожалуйста, — едва слышно стонет она.

Завязки её платья поддаются быстро. Ткань падает с плеч, обнажая ключицы, лопатки, ложбинку между грудей.

— Ты прекрасна, — шепчет он, стягивая и эту преграду.

Рубашка скользит по телу, задерживается на бёдрах, потом падает на пол. Она остается нагая — не прячась, не скрывая ничего, наслаждаясь его взглядом, который давно уже жадно и неприкрыто изучает ее тело.

В комнате тепло, воздух дрожит от аромата жасмина, смешанного с запахом их тел, пота, мёда и пряного вина. И во взгляде мужчины, в его спокойной улыбке есть что-то почти священное.

Он водит пальцем по её плечу, по шее, по животу, едва касаясь, заставляя её кожу покрываться мурашками. Но отстраняется, когда она хочет, чтобы последняя преграда перед наслаждением пала.

— Не торопись, милая, — просит он.

Пальцы дрожат, когда он наконец позволяет ей коснуться себя. Его кожа под её ладонями горячая, влажная, как всегда.

Он тянет её за собой, на шелковые, расшитые розами простыми.

— Ты так прекрасна, моя роза. Нет никого прекраснее тебя, — шепчет он, — никогда не забывай этого.

Он входит в неё медленно, почти молитвенно. Каждое движение нежно, как будто он не хочет пропустить ни одного миллиметра ее тела.

— Еще, еще!

Она чувствует его пальцы на своей талии — там, где кожа особенно тонка, чувствует, как он сжимает, как гладит, как ласкает ее грудь. Его дыхание становится глубже, ритмичнее, и она дышит вместе с ним.