Обратная сторона вечности

Глава 1

Ночь пахла деньгами, потом и свободой.

Бас ударил где-то под рёбрами, прокатился по позвоночнику и вышел через макушку, оставляя после себя вибрацию, которая, казалось, настраивала внутренние органы на одну частоту с колонками. Егор Тихомиров стоял в самом сердце танцпола клуба «Агата», закрыв глаза, и позволял ритму вколачивать себя в состояние идеального нирванического транса.

Здесь музыка была не просто звуком. Она стала субстанцией — густой, почти осязаемой, от которой вибрировали зубы, а в груди возникало странное чувство полёта, будто пол вот-вот уйдёт из-под ног. Такое ощущение он ловил только в лучших клубах Москвы и один раз — на закрытой вечеринке в Берлине, куда его вытащил Ник за компанию. Тогда они умудрились потерять друг друга на три часа, встретились уже под утро у выхода и, хохоча, признались, что оба просто кайфовали в одиночестве под звуки, которые можно было не слушать — ими можно было дышать.

Егор был своим в «Агате». Не потому, что мажор с папиной картой — хотя карта «Платинум» в кармане джинсов имелась, подарок на прошлый Новый год от щедрых родителей, которые до сих пор не оставляли попыток привязать сына к семейному бизнесу. Нет, он был своим по праву. Он умел быть своим везде, где пахло хорошей музыкой и дорогим алкоголем, где лица в полумраке казались высеченными из мрамора, а утро обещало либо приключения, либо полную амнезию. Это умение не купишь за деньги. Это — чутьё. Или наглость. Или их счастливая смесь.

Двадцать пять лет. Менеджер среднего звена в крупной IT-компании. Должность звучала скучно: «Специалист по клиентскому сервису и развитию партнерской сети». На деле это значило, что днём Егор разруливал конфликты с заказчиками, пил кофе с важными лицами (иногда до такой степени важными, что им даже кофе носили личные помощники) и иногда писал умные письма на английском, вставляя слова вроде «синергия» и «проактивный подход». Ему платили достаточно, чтобы снимать отличную квартиру в «Москва-Сити» — не покупать, потому что покупка недвижимости в двадцать пять казалась ему идиотизмом, но на съём с запасом хватало. Он одевался в итальянских бутиках (не на каждом углу, а тех, где продавцы помнят твоё имя и размер) и ни в чём себе не отказывал по ночам.

Ночь была его временем. Временем, когда заканчивалась скучная обязаловка, гас экран рабочего ноутбука, и начиналась настоящая жизнь — та, за которую он, если честно, и получал свою зарплату. Чтобы потом, после двадцати часов корпоративной вежливости и дипломатии, можно было выдохнуть, скинуть пиджак и шагнуть в темноту.

— Егор! Йо! Тормози уже, дай передохнуть!

Кто-то хлопнул его по плечу. Егор открыл глаза и скосил взгляд на Никиту — друга ещё с первого курса МИФИ, где они вместе страдали от высшей математики и одновременно открыли для себя прелесть ночных рейвов. Ник тряс головой, как мокрая собака, вытрясая из ушей гул; его короткие волосы взмокли, а на лице застыло выражение блаженной усталости. Потом он показал пальцем на барную стойку, где уже образовалась небольшая очередь из таких же измученных танцоров.

— Выйдем? — крикнул Ник, перекрывая музыку. Ладони он сложил рупором, чтобы голос не разбивался о басы. — В горле пересохло! И в пузе! Шавухи хочу!

— Шаурма после джин-тоника — это гастрономическое преступление, — лениво отозвался Егор, но кивнул.

Ник был прав. Жажда уже выжигала горло, да и мысли о шаурме начали казаться не такими уж глупыми. Алкоголь всегда пробуждал в нём странный, почти звериный аппетит. Однажды после корпоратива они с Ником дошли до того, что заказали три порции шаурмы на двоих и съели всё, не оставив даже крошек. Официант в круглосуточном ларьке тогда ещё долго вспоминал «тех двух бледных кентов, которые жрали как не в себя».

Бросив прощальный взгляд на вип-ложу справа — там какая-то длинноногая брюнетка в облегающем платье цвета бутылочного стекла строила ему глазки из-под накладных ресниц. Егор встречался с ней взглядом секунду, другую. В другое время он, возможно, подошёл бы, сказал что-то легко-остроумное, купил бы ей какой-нибудь переоценённый коктейль с зонтиком и провёл бы остаток ночи с пользой. Но сегодня он был не в настроении для одноразовых знакомств. Иногда хотелось просто кайфовать от музыки, от толпы, от чувства собственной крутизны, когда ты стоишь посреди этого бедлама и знаешь: ты — центр своей вселенной, и никто вокруг не имеет доступа к твоему покою.

Он пожал брюнетке плечами (что можно перевести как «извини, вечер занят») и двинул к выходу с танцпола, лавируя между потными, счастливыми телами. Кто-то задел его локтем, кто-то, наоборот, прижался на секунду — в такой толпе физические границы размываются, и это тоже был особый кайф.

У барной стойки было шумно, но хотя бы можно было разговаривать, не срывая голос до хрипоты. Свет здесь был приглушённый, янтарный, отражался в блестящих бутылках за спиной бармена и в глазах посетителей, которые уже перешли из стадии «лёгкое опьянение» в стадию «веселье с оттенком безумия».

— Джин с тоником, — бросил Егор бармену — молодому парню с татуировкой дракона на шее, который уже тянул руку к бутылке «Хендрикса», зная вкусы постоянного клиента. Дракон извивался каждый раз, когда парень двигал головой, и выглядело это одновременно завораживающе и немного жутковато. — И покрепче. Лимон вместо лайма.

— Есть, — кивнул бармен.

— Ник, ты как?

— Виски, двойной, — Ник плюхнулся на высокий стул, обтянутый потёртым велюром, и устало потер переносицу. Его пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что музыка ещё пульсировала в крови. — Стареем, брат. В час ночи уже вырубаюсь. Раньше мы до шести утра могли, и на работу на следующий день — хоть бы хны. А сейчас… Сейчас я смотрю на часы и думаю: «Боже, неужели только начало двенадцатого?»

— В час ночи всё только начинается, — усмехнулся Егор, принимая бокал. Прозрачная жидкость приятно холодила пальцы через стекло, и он с наслаждением втянул воздух — можжевельник смешивался с цитрусом, создавая тот самый сложный, взрослый аромат хорошего джина. Он сделал глоток, чуть задержал на языке, и терпкий вкус можжевельника с нотками кориандра и фиалки разлился по нёбу, смешиваясь с послевкусием дорогого тоника. Идеально.