Обратная сторона вечности

Глава 2

Ночь превратилась в лабиринт.

Егор перестал понимать, где они находятся, ещё на третьем повороте. Дворы сменялись дворами, арки — арками, какие-то подворотни вели в тупики, из которых, казалось, не было выхода, но Ксения (он узнал её имя, когда она коротко бросила его через плечо: «Меня Ксения зовут, не забудь, если спросят») знала каждый проход.

Она двигалась бесшумно, легко, как тень. Её чёрное шёлковое платье струилось за ней, почти невесомое, а волосы, длинные и прямые, ни разу не запутались в ветках низко растущих деревьев, хотя несколько раз они продирались сквозь кусты. Егор спотыкался, дышал тяжело, чувствовал, как адреналин в крови сменяется тупой усталостью, и одновременно ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы этот бег прекращался.

Впервые за долгое время он чувствовал себя не хозяином положения, а ведомым. И это было… странно приятно.

— Ксения, — выдохнул он, когда они наконец замедлились у какого-то неприметного подъезда с облупившейся краской. — Мы вообще в ту сторону бежим? Мой дом в «Москва-Сити», это в другой части города.

— Твой дом подождёт, — бросила она, не оборачиваясь. Доставала ключ — старый, массивный, с замысловатой бородкой, похожий на музейный экспонат. — Сначала нужно, чтобы ты пришёл в себя. И чтобы они тебя не нашли.

— Я в порядке, — соврал он, хотя голова всё ещё гудела после удара о бордюр, рёбра ныли при каждом вдохе, а ладони были содраны об асфальт. Вкус крови во рту — своей, не чужой — напоминал о неудачном приземлении.

— Ты не в порядке, — отрезала она. Голос был низким, спокойным, без тени паники, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. — Ты еле стоишь на ногах. Если полицейские объедут квартал, ты не сможешь даже убежать.

Она резко повернулась и посмотрела ему в глаза.

В полумраке подъездного фонаря он впервые разглядел их по-настоящему — огромные, тёмные, с золотой искрой глубоко на дне. Красивые. Опасные. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы радоваться.

Егор вдруг подумал: «А сколько ей лет?» На вид — двадцать пять, не больше, но было в ней что-то древнее, как в старых московских переулках, которые помнят царей и революции.

— Идём, — сказала она и толкнула дверь.

***

Подъезд пах пылью, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым — может быть, ладаном, а может, просто временем. Такие запахи бывают в домах, которые строили до революции и с тех пор почти не ремонтировали. Мраморные полы потрескались, лепнина на потолке местами обвалилась, но в этом была своя красота — красота умирающего величия.

Они поднялись на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Лифта не было — старый, с кованой решёткой, он, наверное, сломался ещё в прошлом веке, и никто не спешил его чинить.

Ксения открыла дверь ключом, сделала приглашающий жест. Егор перешагнул порог — и замер.

Квартира была огромной. Высоченные потолки — метра четыре, не меньше — с лепниной и розетками для люстр. Паркетный пол, старый, но идеально натёртый, с тёмным рисунком «ёлочка». Стены, оклеенные тканью — шёлк или что-то похожее, цвета бордо, с едва заметным золотым узором, который поблёскивал в свете настенных бра.

И везде — книги. В шкафах до потолка, на полках, стопками на полу, даже на подоконниках. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, на французском, немецком, английском и ещё каких-то языках, которых Егор не узнал.

— Ничего себе, — выдохнул он, оглядываясь. — Это что, музей?

— Это мой дом, — спокойно ответила Ксения. Она уже сбросила туфли (дорогие, на тонком каблуке, но без единой царапины, хотя они только что бежали по дворам) и прошла вглубь комнаты. — Снимай обувь, проходи. Ванная там, если хочешь умыться. Чай, кофе? Или что покрепче?

— Есть что покрепче? — он послушно стянул кроссовки, оставив их у порога, и прошёл за ней.

Она открыла старинный буфет из тёмного дерева с резными дверцами. Внутри, среди хрустальных бокалов, стояли бутылки — виски, коньяк, водка, какие-то ликёры с итальянскими этикетками.

— Виски, — выбрал Егор, поморщившись от боли в рёбрах. — И льда, если можно.

— Лёд в морозилке, — она кивнула на небольшую кухню, отделённую от гостиной аркой. — Холодильник современный, не пугайся.

Он усмехнулся. Современный холодильник в этой квартире-музее смотрелся чужеродно, как космический корабль, приземлившийся в музее истории техники.

Пока он возился со льдом, Ксения налила себе что-то прозрачное в гранёную рюмку — воду или водку, он не разглядел. Она села в кресло с высокой спинкой, обитое тёмным бархатом, и положила ногу на ногу.

Егор опустился на диван напротив. Виски оказался отличным — старым, выдержанным, с дымным послевкусием и лёгкой нотой апельсиновой цедры. Он сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая изнутри, и украдкой рассматривал хозяйку.

При свете торшера (единственного источника света в комнате, если не считать свечей, оплывших на каминной полке) она была ещё красивее, чем на улице. Бледная кожа светилась фарфоровым блеском, чёрные волосы стекали по плечам, как водопад, а тонкие руки с идеальным маникюром (тёмный лак, почти чёрный, с графитовым отливом) спокойно лежали на подлокотниках.

— Спасибо, — сказал он, поднимая стакан. — За спасение.

— За знакомство, — ответила она, чуть улыбнувшись, и опрокинула рюмку одним глотком.

Он смотрел, как движется её горло, и почему-то засмотрелся.

— И давно ты здесь живёшь? — спросил он, чтобы打破 молчание.

— Давно, — уклончиво ответила она. — Очень давно.

— А где деньги на такую квартиру берёшь? — он не хотел звучать грубо, но любопытство пересиливало. — Или это наследство от богатеньких родственников?

— Что-то вроде того, — она откинулась на спинку, не отводя от него взгляда. — Я художник. Пишу картины. Иногда продаю.

— Художник? — он удивился. — Вон те книги на французском — ты читаешь в оригинале?