Обратный отсчет

Глава 3. Осенние Листья и Ускользающая Твердость

Карандаш со смайликом лежал на краю его рабочего стола, как обвинение. Жёлтый пластиковый кружок с чёрными точками-глазками смотрел на Джейка Картера пустым, идиотски-оптимистичным взглядом.
«Расскажи о бессмертии, смайлик», —мысленно процедил Джейк, отпиваясь холодным кофе.
«Расскажи, как оно – падать на пол вместе с зелёной жижей страха».
Прошло три дня. Три дня, за которые он дописал чёртову статью про ЖКХ (шеф остался доволен, назвав ее «крепким ударом ниже пояса»), три дня обычной журналистской рутины – звонки, допросы под прикрытием, расшифровка записей. И три дня, когда имя Майя и образ её глаз, полных немого ужаса в кофейне, не отпускали его. Записи в телефоне разрослись:
Кофейня «Боб». Зелёный коктейль. Дрожь в руках. Нарисовала меня. Уронила стакан. Страх. Настоящий. Сильнее. ПОЧЕМУ?
Тремор – прогрессирует? Неврология? Побочка лечения?
«Коктейль бессмертия» – отчаяние или надежда?
Рисует, чтобы не сойти с ума?
Где искать? Соцсети? Больница?
Он не искал её намеренно. Это было бы стыдно и навязчиво. Но его маршруты по городу почему-то стали проходить мимо кофейни «Боб» и ещё пары мест с большими окнами, где могли сидеть художники. Репортёрское чутье, обычно настроенное на коррупцию и ложь, теперь сканировало толпу в поисках розовой толстовки или знакомого каштанового пучка. Всё бесполезно.
День выдался хмурым, по-осеннему пронизывающим. Холодный ветер гнал по асфальту жёлтые и багряные листья, вырывая их из цепких лап деревьев в Центральном парке. Джейк шёл сквозь этот калейдоскоп увядания, кутаясь в потёртую кожаную куртку. Он направлялся на встречу с информатором по другому делу – истории с контрабандой электроники. Место встречи – скамейка у замёрзшего фонтана. Информатор опаздывал. Джейк закурил, пытаясь прогнать назойливый холод и назойливые мысли. Пар от дыхания смешивался с сизым дымом.
И тогда он её увидел.
Не в розовой толстовке. На ней был длинный, бесформенный серый кардиган, в котором она казалась ещё меньше и хрупче. Сидела на скамейке в отдалении, под почти голым клёном, и снова рисовала в своём скетчбуке. Но на этот раз все было иначе. Ни тени нарочитой весёлости. Ни попыток шутить с невидимыми собеседниками. Она сидела сгорбившись, поджав под себя ноги, словно пытаясь сжаться в комок, стать меньше мишени. Карандаш в её руке двигался медленно, почти неуверенно. Рисовала она не людей, не клоунов, а листья. Один опавший кленовый лист, лежащий на промёрзшей земле. Вырисовывала каждую прожилку, каждый изъеденный край с болезненной тщательностью.
Джейк замер. Сигарета догорала у него в пальцах, забытая. Его информатор был забыт. Весь мир сузился до этой хрупкой фигуры под голым деревом, рисующей символ увядания с таким сосредоточением, будто от этого зависела её жизнь. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка, и ей было холодно – он видел, как она ёжится, как пытается втянуть голову в кардиган.
«Подойди. Спроси. Просто спроси, как дела.»
Мысль пронеслась ясно, без обычного внутреннего саботажа.
«Но что я скажу? Привет, помнишь меня, того типа, который напугал тебя в кофейне и довёл до дрожи? Как твой бессмертный коктейль?»
Пока он колебался, случилось то, чего он подсознательно боялся. Карандаш выскользнул из её пальцев и упал на землю. Она потянулась за ним, но движение было резким, неловким. Она потеряла равновесие. Не упала, но резко опёрлась рукой о холодное дерево скамейки, чтобы не грохнуться. Её лицо исказила гримаса боли или отчаяния. Она зажмурилась, губы плотно сжались. Плечи затряслись. Не от холода. От рыданий, которые она отчаянно пыталась подавить.
Джейк не помнил, как подошёл. Он бросил окурок, пересёк промёрзшую лужайку и оказался перед ней, заслонив порыв ветра. Она не сразу заметила его, погружённая в свою тихую борьбу со слезами и, возможно, с телом, которое её предавало.
– Майя, – произнес он тихо, но твёрдо.
Она вздрогнула, как от выстрела, и резко подняла голову. Глаза были красными, заплаканными, полными такого стыда и уязвимости, что у Джейка сжалось сердце. Она быстро отвернулась, вытирая лицо рукавом кардигана, пытаясь втянуть обратно слёзы и восстановить хоть какое-то подобие контроля.
– Ох, – её голос сорвался на хрип, – Мистер Вопросы с Плохим Кофе. Парк патрулируете? Или следите за мной? – попытка сарказма провалилась, её голос дрожал.
Джейк игнорировал колкость. Он наклонился, поднял упавший карандаш. Такой же, со смайликом. Он протянул его ей.
– Ветер сильный. Можно присесть? – он кивнул на скамейку рядом с ней.
Она посмотрела на карандаш в его руке, потом на его лицо. В её взгляде была паника оленя перед фарами, смешанная с усталостью. Она молча кивнула, отодвинувшись, освобождая место. Джейк сел. Расстояние между ними было вежливым, но он чувствовал исходящую от неё дрожь – теперь уже не только эмоциональную, но и физическую. Ей было холодно до костей.
Он снял свою кожаную куртку – тяжёлую, потёртую, но тёплую. Молча накинул ей на плечи, поверх серого кардигана. Она замерла, удивлённо глядя на него.
– Вам холодно, – перебил он просто, – А я привык.
– Я не… – начала она.
Она не стала сопротивляться. Пальцами, всё ещё дрожащими, она потянула края куртки, кутаясь в чужое тепло и запах – табака, кожи, кофе. Дрожь немного утихла. Она смотрела на свой рисунок, на одинокий лист.
– Он умер, – прошептала Майя, не глядя на него, – Красиво, ярко, но умер. И его унесёт ветром. И всё, – она провела пальцем по бумаге, вдоль прожилки листа, – Как будто его и не было.
– Красивый лист, – сказал Джейк, глядя на скетчбук.
Рисунок был детализированным, почти болезненно точным. В нём чувствовалась любовь к предмету и прощание.
Тишина повисла между ними, наполненная только шумом ветра и шелестом последних листьев. Джейк чувствовал, как бьётся его сердце. Он привык к жёстким разговорам, к допросам, к крикам. Но эта тихая, леденящая душу констатация смерти. Она была сильнее любого крика.
– Это про вас? – спросил он осторожно, почти не надеясь на ответ.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было слёз сейчас. Была только бесконечная усталость и какая-то странная отрешённость. Щит из смеха и розовой толстовки исчез. Осталась голая правда.
– Боковой Амиотрофический Склероз, – произнесла она чётко, как будто зачитывала диагноз с листка. Голос был ровным, металлическим, – БАС. Тот самый, что у Стивена Хокинга. Только у меня не такой медленный вариант, – она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса, – «Абсолютно здорова и невероятно красива», да? Мама до сих пор верит. А я падаю. Буквально. Руки перестают слушаться. Ноги тоже скоро. Потом голос. Дыхание. Всё по учебнику. Только теперь учебник – это моя жизнь.
Джейк слушал, не дыша. БАС — хроническое дегенеративное заболевание центральной нервной системы. При нём поражаются двигательные нейроны головного и спинного мозга, отвечающие за передачу сигнала от мозга к мышцам. Приговор. Медленное, неумолимое угасание. Потеря всего. Контроля. Движения. Голоса. Жизни. Он знал, что это такое. Читал. Видел репортажи. Но слышать это от молодой, живой (пока ещё живой) девушки. Его собственные проблемы, его цинизм, его стены – всё это рассыпалось в прах перед этой простой, чудовищной фразой.
– Когда? – выдохнул он, – Когда узнали?
– Три месяца назад, – ответила она, глядя куда-то сквозь него, на оголённые ветви клёна, – Сначала думали, что защемление нерва или стресс. Потом провели МРТ, анализы, консилиумы. Редкая, агрессивная форма. Вот такой лотерейный билет выиграла, – она замолчала, снова потрогала рисунок листа, – Я рисую, пока руки ещё слушаются. Пока вижу. Пока могу дышать без аппарата. Пытаюсь запечатлеть всё. Каждый лист. Каждый смешной нос прохожего. Каждую тучку. Потому что скоро не смогу, — голос дрогнул, но слёз не было. Она, казалось, выплакала всё заранее.
Джейк не знал, что сказать.
«Мне жаль» – звучало бы пошло и беспомощно. «Держись» – оскорбительно. Он молчал. И в этой тишине, под порывами холодного ветра, накинув его куртку, она вдруг заговорила снова. Тихо, как будто признаваясь себе самой:
– Я так боюсь. Каждую минуту. Просыпаюсь и боюсь, что сегодня не смогу пошевелить рукой. Беру карандаш и боюсь, что он выпадет. Иду и боюсь упасть. Звоню маме и боюсь расплакаться. Я боюсь боли. Боюсь беспомощности. Боюсь быть обузой. Боюсь забыть, каково это бежать. И больше всего боюсь что всё, что я люблю – краски, линии, смех мамы, вкус шоколада, ветер в лицо – всё это станет просто воспоминанием. Пока я ещё жива, но уже не я.
Она замолчала, сжав кулаки под его курткой. Джейк видел, как напряжены её плечи, как сжаты челюсти. Она боролась. Не с болезнью – с ней бороться было бесполезно. Она боролась со страхом. И проигрывала.
Бездумно, движимый порывом, который он сам не понял, Джейк протянул руку. Не к ней. К её скетчбуку. Он осторожно взял его. Она не сопротивлялась, смотрела на него с немым вопросом. Он перелистнул страницу с листом. Следующая была чистой. Он достал из внутреннего кармана пиджака свой вечный спутник – простой чёрный карандаш (не жёлтый смайлик). И начал рисовать.
Он не был художником. Его линии были грубыми, угловатыми, репортёрскими. Он рисовал не лист. Он рисовал её. Сидящую здесь, на скамейке. В его огромной куртке, сгорбленную, но не сломанную. С карандашом в руке. Смотрел на неё, перенося на бумагу основные черты – огромные глаза, каштановые пряди, сбившиеся на лоб, очертания плеч под грубой тканью. Он рисовал не красоту, а силу. Силу, с которой она держала карандаш, пока могла. Силу, с которой она произносила слова «я боюсь». Силу, с которой она просто была здесь, сейчас, под этим холодным небом.
Он закончил быстро. Передал скетчбук обратно.
– Вот, – хрипло сказал он, – Пока ты рисуешь лист, я нарисовал тебя. Потому что ты не лист. Ты – дерево. Которое ещё стоит. И рисует.
Майя посмотрела на рисунок. На угловатый, неидеальный, но исполненный странной правдой портрет себя. Она провела пальцем по линиям. Потом подняла на него глаза. В них не было прежней стены. Было что-то хрупкое, удивлённое, почти благодарное.
– Дерево, – повторила она тихо, – Которое скоро срубят под корень, – но в голосе не было прежней горечи. Была усталая констатация.
– Но пока стоит, – настаивал Джейк, – И пока рисует. И пока боится. Это нормально. Бояться.
Она смотрела на него долго. Ветер снова усилился, принеся первые редкие капли холодного дождя.
– Зачем вы это делаете? – спросила она вдруг, прямо, – Зачем подошли тогда? Зачем подошли сейчас? Зачем дали куртку? Зачем нарисовали? Что вам от меня нужно? Потрясающая история для вашей газеты? «Девушка, умирающая красиво»? Или… – она запнулась, – Или вам просто жалко?
Джейк встретил её взгляд. Честный вопрос требовал честного ответа. Но он и сам не знал его до конца.
– Не знаю, – признался он с неожиданной для себя самого искренностью, – Не жалко. И не для газеты. Хотя история она душераздирающая, да. Но это не материал. Это… – он искал слова, – Это как увидеть аварию. Не можешь не смотреть. Не можешь не подойти. Узнать. Понять. Почему так. Почему ты. Почему рисуешь клоунов и листья. Почему врёшь маме. Почему дрожишь. Почему боишься и всё равно рисуешь, – он сделал паузу, дождь застучал по скетчбуку, – Может, потому что ты не сдаёшься. Даже когда падаешь. Даже когда боишься. И это чертовски впечатляет.
Капли дождя забарабанили сильнее. Майя поспешно закрыла скетчбук, прижимая его к груди под курткой. Она посмотрела на небо, потом на Джейка.
– Я не героиня, – сказала она просто, – Я просто пытаюсь прожить то, что осталось. Не разбившись вдребезги раньше времени. И не разбив маму.
– Расскажи, – сказал Джейк вдруг, слово вырвалось само, – Расскажи, каково это. Если хочешь. Я выслушаю. Без советов. Без жалости. Просто выслушаю.
Она смотрела на него, а дождь стекал по её лицу, смешиваясь или не смешиваясь со слезами – он не мог разобрать. В её глазах мелькали сомнение, усталость, и крошечная искорка чего-то, что могло быть надеждой на то, что её услышат. По-настоящему.
– Почему? – спросила она снова, но уже без вызова.
С вопросительной интонацией ребёнка, которому предлагают что-то непонятное, но заманчивое.
Джейк встал. Помог ей подняться, его рука коснулась её локтя под курткой, он почувствовал тонкую кость и напряжённые мышцы. Он достал из кармана сложенный зонт-автомат (редко использовал, но сегодня почему-то взял), щёлкнул кнопкой. Чёрный купол раскрылся над ними, отгораживая от холодного осеннего ливня маленький островок.
– Не знаю, Майя, – повторил он честно, глядя ей в глаза под стук дождя по ткани зонта, – Но, кажется, мне тоже нужно понять. И, возможно перестать просто смотреть на аварию. Возможно, попытаться помочь вытащить кого-то из машины. Хотя бы поговорить.
Она смотрела на него, потом на зонт над их головами, потом снова на него. И очень медленно, едва заметно, кивнула.
– Хорошо, – прошептала она, – Поговорим. Но не здесь. Мне холодно.
Джейк почувствовал, как что-то огромное и тяжёлое сдвинулось у него внутри. Он не нашёл ответов. Он нашёл начало пути в кромешную тьму, но впервые за долгие годы этот путь не пугал его своей бессмысленностью. Он кивнул.
– Куда? – спросил он просто, готовый вести её куда угодно – в ближайшее кафе, к себе (нет, слишком), просто идти под дождём.
– Есть одно место, – сказала Майя, кутаясь в его куртку и делая шаг вперёд, под защиту зонта, – Где шумят не листья. И где кофе не самый плохой в городе.
Они пошли по аллее, усеянной опавшими листьями, под чёрным зонтом, в холодном осеннем дожде. Джейк Картер, циник и одиночка, и Майя, девушка, рисующая увядание, делали первые неуверенные шаги к разговору. К пониманию. К тому, чтобы не быть одинокими перед лицом её страшного «Почему?».