Обреченные любить

Клеймо

Моя правая ладонь всегда пахнет пеплом. Сколько бы я ни мыл её дорогим мылом с ароматом сандала, сколько бы ни стирал кожу до крови жесткими щетками — этот запах никуда не уходит. Запах сгоревшего мира, который я обязан спасти. И который я обязан предать.

Я узнал о своем предназначении, когда мне исполнилось двадцать. В ту ночь небо над городом казалось неестественно фиолетовым, а воздух застыл, как перед взрывом. Предыдущий Паромщик — высохший, полубезумный старик, которого в этом мире знали как успешного антиквара — умирал в своей постели. Он просто взял меня за руку.

Я помню судорогу, которая едва не разорвала мои вены. Я помню, как сквозь меня хлынули чужие воспоминания, чужая боль и миллионы безликих теней, просящих о пощаде. Но самым страшным был не шёпот мертвецов. Самым страшным было знание, которое выжгло мой разум изнутри.

Мироздание держится на весах. На одной чаше — хаос и разрушение, готовые поглотить этот неоновый, жужжащий мегаполис. На другой — абсолютная, чистая жертва. Чтобы бездна не разверзлась, Паромщик должен найти Непорочную. Ту, чья душа не знает греха, чья вера чиста, как первый снег. И совершить над ней Истинное Зло. Не просто убить — физическая смерть не имеет веса для вселенной. Я должен осквернить её душу. Заставить её возненавидеть Бога, людей и саму себя. Растоптать её свет, превратив его в ядовитую тьму.

Только тогда весы придут в равновесие.

Пять лет я жил с этим клеймом под кожей. Я научился носить черные перчатки, чтобы не чувствовать, как моя ладонь жжёт от близости чужих грязных душ. Я стал циничным проводником. Я работал судебным экспертом — идеальная маскировка для того, кто каждый день фиксирует чужую смерть, оставаясь в тени. Я ждал. Я надеялся, что Непорочной не существует в нашем насквозь прогнившем, цифровом веке. Что пророчество ошиблось.

А потом наступил май.

Я помню тот день до секунды. Столица тонула в бесконечном холодном дожде. Серый асфальт отражал неоновые вывески, превращая улицы в бесконечные полосы света и тени. Я зашел в старое здание государственного университета, чтобы передать документы по одному из уголовных дел. В воздухе пахло сыростью, дешевым кофе и волнением студентов, сдающих сессию.

Я стоял у широкого окна в коридоре, глядя на струи воды, стекающие по стеклу, когда ладонь в кожаной перчатке вдруг прошила острая, пульсирующая боль. Такого не было никогда. Клеймо внутри меня не просто заныло — оно взвыло, требуя внимания, указывая направление, как компас в руках безумца. Моё сердце пропустило удар.

Я медленно обернулся. Она стояла у окна на противоположном конце коридора. Хрупкая, в длинной юбке и простом светлом кардигане, который делал её похожей на пришельца из другой эпохи. В руках она сжимала учебник по социологии и несколько исписанных от руки листов. На её шее тускло поблескивал серебряный крестик.

Агния.

Ей было всего девятнадцать, но в её лице, в её позе не было этой современной, агрессивной уверенности мегаполиса. Она казалась...беззащитной. Словно её только что вынули из стерильного стеклянного купола и оставили посреди грязного вокзала. Вокруг неё сновали люди, громко смеялись, утыкались в экраны телефонов, но никто словно не замечал её. Она была первоцветом, пробившимся сквозь грязный городской бетон.

Она подняла глаза, словно почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились. И в этот момент мой персональный ад начался по-настоящему. Клеймо на руке требовало: «Иди. Начни её уничтожение. Опутай её ложью. Растопчи её». Но моя человеческая суть, которую я считал давно мертвой и похороненной под тяжестью долга, вдруг закричала от ужаса. Потому что вместо холодной решимости хищника я почувствовал нечто другое. Нечто теплое, щемящее и настолько сильное, что у меня перехватило дыхание.

Я влюбился. Влюбился мгновенно, бесповоротно, с первого взгляда на её испуганные, до боли чистые голубые глаза. Влюбился в ту, которую был обязан уничтожить. Она слегка улыбнулась мне — робко, вежливо, как улыбаются незнакомцам, которые кажутся одинокими в толпе. А затем её позвал преподаватель, и она скрылась за дверью аудитории. Я остался стоять у окна, тяжело дыша. Моя правая рука горела так, словно её опустили в кислоту. Предназначение наказывало меня за бунт. Оно требовало подчинения, напоминая, что на кону стоит выживание мира. Моё собственное выживание.

Но я смотрел на закрытую дверь аудитории и сжимал кулаки до белых костяшек.

«Нет, — думал я, чувствуя, как слезы ярости и бессилия подступают к горлу. — Я обману судьбу. Я найду способ. Я не трону её. Я защищу её от самого себя, даже если мне придется сжечь эту вселенную дотла».

Я еще не знал, что против рока невозможно бороться голыми руками. И что моя любовь станет самым страшным оружием в той пытке, которую я должен буду ей причинить.

*

Агния

Коридоры университета душили меня. Когда строгий профессор наконец протянул мне зачетку с заветной «отличной» оценкой, я почувствовала не триумф, а лишь тихую, отчаянную усталость. Мне хотелось домой. Назад, в тишину нашего загородного дома, где не было этого вечного шума машин, сотен спешащих мимо людей и давящих серых стен. Я медленно шла к выходу. За стеклянными дверями вел свою унылую песню холодный майский дождь. У самого выхода я внезапно остановилась, повинуясь какому-то странному, неосознанному порыву. Я обернулась и увидела его.

Мужчина в черном пальто. Он стоял у окна в глубине коридора. Его взгляд — тяжелый, пристальный, почти осязаемый — был устремлен прямо на меня. Но вместо страха или смущения в моей груди вдруг разлилось удивительное, незнакомое тепло. Словно посреди ледяного, чужого города кто-то на секунду приоткрыл дверь в натопленную комнату. Я не знала его имени, но его глаза показались мне такими же одинокими, как и мои собственные. К крыльцу, шурша шинами по мокрому асфальту, бесшумно подкатил тяжелый белый седан. Из него вышел Корбин — молчаливый водитель моего отца, одетый в строгий темный костюм. Он быстро раскрыл надо мной огромный зонт. Иллюзия тепла мгновенно исчезла, уступив место привычному чувству долга. Я послушно села на заднее сиденье, и машина увлекла меня прочь от этого странного незнакомца.

*

Дорога до нашего уединенного поместья прошла в абсолютном молчании. Как только тяжелые железные ворота закрылись за нами, шум внешнего мира окончательно затих.
В темном кабинете, пахнущем воском и старым деревом, меня уже ждал отец. Его лицо, казалось, было высечено из камня, а в глазах горел привычный, суровый огонь.
— Ты слишком долго была в этом вертепе, Агния, — его голос прогремел под потолком, тяжелый от разочарования. — Сколько раз я говорил тебе? Город — это рассадник порока. Он отравляет душу одним своим воздухом.
— Я только сдала экзамены, папа...— тихо прошептала я, опустив голову.
— Довольно! Ты подвергаешь себя искушению. Ступай в молельную комнату. Очисти свои мысли от этой дорожной пыли. Ты всю жизнь должна очищаться, Агния, и должна оставаться такой. Наш род держится на твоей чистоте. Сбереги свою чистую душу, не дай им осквернить её.
Я не стала спорить. Я никогда не спорила. Послушно пройдя по холодному коридору, я открыла тяжелую дверь в маленькую, узкую комнату без окон. Здесь пахло ладаном и миррой, а в углу тихо теплилась лампада перед старинными иконами. Я опустилась на колени на жесткий деревянный пол. «Почему?» — крутилось в моей голове, пока я смотрела на строгие лики святых. — «Почему я должна нести это бремя абсолютного совершенства? Чем я заслужила такую судьбу?»

Я не понимала этого. Мне хотелось просто жить, просто дышать, как другие девушки. Но врожденная покорность и любовь к родителям были сильнее. Я закрыла глаза и начала шептать слова молитвы. Только впервые в жизни сквозь святые образы в моей памяти упорно проступало лицо мужчины с грустными темными глазами.