Обречены на ненависть

Пролог

Лето перед десятым классом.

Эта девушка у меня в голове уже два года. Два грёбаных года. И всё это время она встречалась с Кириллом.

С Кириллом мы, кстати, больше близко не общаемся. Разошлись. Он видит во мне плохого парня. Его мама считает, что я на него дурно влияю. Может, она права. Может, нет. Какая теперь разница.

Я забыл сказать. Они расстались. Неделю назад.

Она ему изменила. С каким-то пацаном. Эмиль, вроде. Я видел его пару раз — старше нас, тачка, понты. Из тех, кто думает, что весь мир у них в кармане. И она целовалась с ним на вечеринке. Прямо там, где мог увидеть Кирилл.

Кирилл и увидел.

Два года вместе. Два грёбаных года, и она просто взяла и растоптала всё. Я не радуюсь. Серьёзно. Но я знал, что этим кончится. Знал с самого начала. Эти отношения долго бы не протянули. Два года — я вообще удивлён, как они столько продержались.

Ладно. Да, она мне всё ещё нравилась. И что?

Да, я встречался с Лерой. С другими. Пытался забыть. Не получилось. Но я хотя бы не лез. Не мешал. Я отступил. Ради друга. Ради того, кто когда-то был мне как брат.

А она просто взяла и перечеркнула всё одним поцелуем на пьяной вечеринке.

Мы сидели с Кириллом у гаражей. Тех самых, где мы собираемся с Геной, Саней и Димой. Он позвонил мне в час ночи. Голос был глухой, чужой. Я приехал через пятнадцать минут. Без вопросов.

Мы пили. Много. Он молчал. Потом начал говорить. Сбивчиво, с паузами, как будто каждое слово приходилось выдирать изнутри.

— Она сказала, что это неважно, — Кирилл крутил в пальцах пустую бутылку. — Что просто ошиблась. Что я должен понять. Понимаешь, Вов? Понять.

— Понимаю, — сказал я. Хотя на самом деле не понимал ни черта.

— Я любил её. Два года. Я думал, мы навсегда. А она...

Он не договорил. Замолчал, уставился в темноту. Я смотрел на него — на его осунувшееся лицо, на красные от слёз и недосыпа глаза — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Густое. Горячее.

Я знал Кайру. Знал, какая она. Но одно дело — знать. Другое — видеть, как она уничтожает человека, которого ты считал братом.

Через час он ушёл домой. Я хотел проводить, но он отмахнулся. Сказал, что хочет побыть один. Я остался на скамейке. Допил то, что осталось. Закурил. Посмотрел на свою руку — пустую, незаполненную.

И пошёл.

Ноги принесли меня к тату-салону. Даже не помню, как дошёл. Помню только вывеску — красный неон, который слегка мигал, раздражая глаза. Помню запах спирта и краски. Помню мастера — пожилого мужика с седой бородой и забитыми рукавами. Он посмотрел на меня, на моё состояние и спросил:

— Уверен?

— Уверен, — сказал я, хотя меня шатало.

Сначала я хотел просто мотоцикл. Чисто мотоцикл. Символ скорости, свободы. Того, что держит меня на плаву. Но когда игла коснулась кожи и первая волна боли обожгла руку, я сказал:

— Добавь ещё буквы. «К» и «А».

Мастер помолчал. Потом пожал плечами. Ему, наверное, было всё равно. Может, он видел таких, как я, — пьяных, злых, с разбитым сердцем, которое они пытаются заглушить болью под иглой.

Игла жужжала. Боль была острой, отрезвляющей. Я смотрел, как под кожей проступают линии, и думал о ней. О том, как она смеялась тогда, в лагере. О том, как смотрела на меня. О том, как выбрала Кирилла. О том, как целовала Эмиля.

Буква за буквой. «К». «А».

Это не признание в любви. Нет.

Это клеймо.

Я набиваю её инициалы, чтобы помнить, кто она. Чтобы каждый раз, когда мне захочется забыть — забыть её смех, твои глаза, её чёртово лицо — я смотрел на свою руку и помнил. Она разрушает всё, к чему прикасается. Она растоптала моего друга.

И теперь она навсегда здесь.

Не как любовь.

Как напоминание о том, что таких, как она, нельзя любить.

Через час я вышел из салона. Рука была замотана плёнкой, под ней горела свежая татуировка. Небо на востоке уже начинало светлеть. Город спал. Я стоял на пустой улице, курил и смотрел, как солнце медленно поднимается над морем.

Впереди был десятый класс.

Мы будем в одном классе.

Ну здравствуй, Кайра Айдарова.