Обручённая с волной

Глава 1.

В машине было тихо. Лишь капли дождя барабанили по стеклу, отзываясь тихими жалобными скрипами. Может, и небу было также тяжело? Может, оно тоже не справлялось со своей тоской, проливая слёзы, чтобы хоть как-то облегчить душу?

Кира сидела на водительском сиденье, склонившись вперёд, и крепко сжимала в руках руль. Холод пластика обжигал ладони. Что же происходит? Куда катится жизнь? Откуда это чувство, будто она тонет в собственных мыслях, как в густой воде, где не видно дна? Она тяжело вздохнула и потянулась к бардачку.

Полочка открылась, и из нее выпала старая фотография. Взгляд невольно зацепился за образы: красивая девушка с иссиня-черными волосами и с прекрасной лучезарной улыбкой держала под руку светловолосого коротко стриженного парня, что строго смотрел своими карими глазами в объектив.

— Черт, — вырвалось у нее, пока она с непонятной ненавистью, перемешанной с тоской, сжимала снимок в ладони. Бумага помялась, и по лицам на фото прошла трещинка, словно ставя границу между прошлым и настоящим.

На фото она была с женихом. Им оставалось всего ничего до свадьбы, которой так и не суждено было случиться. Счастье рассыпалось, как песок между пальцами. Расставание произошло быстро, резко, без объяснений — словно кто-то одним движением оборвал тонкую нить, связывающую их. После него остался только лёгкий шлейф из разбитых стаканов, пепла сигарет и запаха дождя, который в тот день лился точно так же, как сейчас — настойчиво, бесконечно, будто небо тоже проливает слезы.

Они познакомились ещё в детстве, когда родители со свойственной им иронией решили «свести» своих детей — будто судьба была всего лишь забавой взрослых за праздничным столом. Тогда Кира была тихой, чуть замкнутой девочкой с растрёпанными косичками и огромными глазами, в которых всегда отражалось небо. Он же — шумным, дерзким мальчишкой, вечно с разбитыми коленями и веснушками на носу. Они часто играли в саду у его дома: строили «замки» из коробок, устраивали «поединки» деревянными мечами, спорили, кто первый добежит до старого дуба у ворот. Всё это казалось чем-то бесконечно простым и чистым — детство, где никто не думал, что однажды эти игры станут их судьбой.

Они вместе росли, учились в соседних кабинетах, подшучивали друг над другом на всех семейных мероприятиях. Их часто ставили рядом на фотографиях — «будущая пара», смеялись взрослые, а дети смущённо отворачивались. Тогда всё казалось просто игрой, глупой шуткой, которую можно будет стереть временем. Но в тот момент, когда он первый раз прижал ее к стене школьного коридора в десятом классе, всё изменилось.

Кира не понимала, правда ли она была влюблена в него, но что-то вроде чувства долга перед родителями и любимым росло с каждым днём.

Он не был особо романтичным, она была для него чем-то отданным по праву рождения, как фамильная реликвия, к которой привыкают с детства. Он везде таскал её за собой, не спрашивая, хочет ли она. Избивал каждого мальчишку, что только подумал бы подойти к ней ближе, и потом с мрачным удовлетворением вытирал кровь с костяшек. Он был ревнив до безумия, властен и обладал над ней силой, которая не поддавалась объяснению — не физической, а какой-то внутренней, почти магнетической.

Любил ли он? Не ясно. Может, для него это было лишь лёгкой добычей, чем-то вроде трофея. Они танцевали вальс на выпускном. Кира помнит, как блестел паркет, как свет от люстр расплывался золотыми пятнами, и как его рука лежала на её талии — крепко, чуть больно. Родители были в восторге, говорили, что «дети выросли», что «всё сложилось так, как должно». До тех пор, пока... её мать не заболела.

Это началось после переезда, в тот день, когда Кира поступала в университет на изобразительные искусства. Сначала всё было прекрасно — молодая перспективная семья, любимая дочь, копия мамы, новые рабочие места, уютная квартирка с видом на набережную. Всё казалось правильным, тихим началом новой жизни. Но потом её мать начала бояться воды. Сначала — мелочи: закрывала кран, если он капал, подолгу смотрела на реку с непонятным выражением лица. А потом всё стало страшнее. Она с криками задергивала все шторы, не подпускала дочь к окну, не хотела даже пить — будто сама мысль о воде вызывала у неё панический ужас.

Однажды Кира нашла её в ванной — мать сидела на полу, обхватив колени, и шептала: «Оно уже здесь... Оно хочет забрать меня... Слышишь, как шепчет вода в трубах?».

Теперь, сидя в машине, Кира машинально коснулась шрама на запястье — тонкой белой полоски, оставшейся от осколка стекла, когда она пыталась вытащить мать из ванной, наполненной бутылками и разбитыми зеркалами. Тогда та билась в истерике, кричала, что «оно» хочет её утащить, что они должны спасаться, что нельзя дать воде заполучить их жизни.

Порой она просто пряталась в темной комнате в углу и безумными глазами смотрела на свою дочь, неустанно шепча: «Оно придёт и за тобой».

Шли дни, становилось всё труднее. Отец всё меньше и меньше появлялся дома — сначала много работал ради лечения мамы, а после просто перестал приходить. Однажды он не вернулся вовсе. Лишь через неделю позвонил с неизвестного номера: «Я не могу, Кира. Прости». И исчез навсегда.

На какое-то время Кира поверила, что беда отступила. Болезнь матери ушла в ремиссию, ей становилось лучше. Кира закончила университет, устроилась на работу, начала строить новую жизнь. Даже в отношениях, казалось, всё наладилось: он предложил переехать, дарил цветы, осыпал комплиментами и к концу года сделал предложение, обещая, что никогда не оставит её одну.

Но однажды ночью раздался звонок. В трубке звучал пьяный, сбивчивый голос матери: «Оно пришло! Оно смотрит на меня!»

С тех пор все скатились под откос. Мама начала постоянно пить. Слишком много пить. Мысли о воде снова вернулись — она кричала, когда шел дождь, рвала на себе волосы и была готова оглохнуть, лишь бы никогда не слышать, как капли бьются об оконные рамы.

А теперь она там, за бетонными стенами больницы, куда сегодня утром привезла ее Кира. В палате с мягкими стенами, где нет ни единой лужицы. Где ей помогут. Обязательно помогут.