Обручённая с волной

Глава 8

Дорога домой показалась длиннее обычного. Дождь превратил землю под ногами в грязь. Узкие улочки и тропинки словно стали в несколько раз уже, из-за чего идти подле дедушки было не очень удобно. В окнах постепенно загорался свет, кто-то курил на берегу, не страшась ливня, кто-то быстро снимал с веревок одежду, чтобы та не промокла. Море шумело так сильно, что не было слышно ничего вокруг. Даже собственные мысли перебивались воем прибоя.

Дома она долго не могла снять обувь. Всё стояла и наблюдала за дедушкиными перемещениями, прислушивалась к звукам, стараясь перебить шум волны, что так сильно въелся в барабанные перепонки. Казалось, словно огромная ракушка накрыла ее голову, не давая взглянуть на настоящий мир. Сердце билось неровно, в груди поселилась странная, тянущая тоска. Плакать не хотелось, но ощущение на душе было такое, будто внутри что-то исчезло, испарилось, опустело. Хотелось заполнить дыру.

Она вспомнила о маме, заточенной в белых стенах больницы. И, наверное, в какой-то степени поняла ее страх воды. Ведь чтобы ни случилось, вода течет, унося с собой не только боль и обиды, но и все радости, счастье и улыбку, подаренные самым близким. Кире казалось, что вся ее жизнь связана с водой. Родители разошлись из-за психического расстройства матери, парень, которого она любила, оказался простым пьяницей, что до сих пор не написал ей ни строчки, бабушка утонула, даже мимолётное знакомство привело ее к причалу и новым сожалениям. Может, она что-то делает не так? Может, на ней висит проклятье? Или всё вокруг лишь вновь и вновь повторяет ей, что она просто песчинка, крохотный камушек на берегу, который так же, как и всех, смоет волна и забудет...

— Не нравится мне это всё, — сказал Евсей, ставя на стол кружку с чаем. Голос у него был спокойный, но в глазах читалась тревога. — Люди у нас… — он махнул рукой, не находя слов. — Любят страхом жить. А страху всегда нужен виноватый.

Кира молчала, продолжая разглядывать косяк двери.

— Ты не слушай их, — продолжил он мягче. — Море — оно само по себе. Было оно таким задолго до нас. И после будет. А люди любят думать, что всё вокруг них крутится. Что все беды извне. Из-за моря, из-за погоды, из-за слишком яркого солнца. Или из-за тебя. Мы люди простые, понимаешь, жить в глуши тяжело, ты сам несёшь ответственность за дом, за сад, за огород, не делай ты всего этого, то и до погибели недалеко. А свои ошибки всегда признавать тяжело, легче скинуть всё на суеверия или ненавистных людей.

Он вздохнул, опуская взгляд.

— Только я вот что скажу, дочка… — он замялся, подбирая слова. — Сейчас тебе лучше поберечь себя. Не лезть на рожон. Подождём. Всё обязательно уляжется.

— А если нет? — тихо спросила Кира, наконец-то решившая пройти на кухню.

Евсей долго смотрел на нее, словно видя в глазах внучки отражение кого-то из прошлого и отголоски тех же самых слов, оброненных здесь когда-то.

— Тогда будем думать, — ответил он наконец. — Но ты не одна. Помни это.

Следующие недели стали одним сплошным днём сурка. Не менялось ничего. Весна подходила к концу, деревья становились всё зеленее, трава всё выше, но люди, мир и ощущения были прежними.

Ночами Кира ворочалась в постели, прислушиваясь к шуму воды. Сон приходил тяжёлый, беспокойный, с обрывками образов: тёмная гладь, мокрые доски, чьи-то руки под поверхностью. Она просыпалась до рассвета, с ощущением, что её кто-то звал.

Выходить из дома больше не хотелось.

Кира избегала рынка, обходила церковь стороной, старалась не попадаться людям на глаза. Даже знакомые лица вызывали тревогу — слишком много в них было молчаливого осуждения. Она ловила себя на мысли, что боится лишнего взгляда, лишнего слова. Будто любое неосторожное движение могло спровоцировать новую волну обвинений.

Море тоже изменилось. Оно шумело громче, настойчивее, особенно по вечерам. Иногда Кира замечала, что стоит у окна слишком долго, вслушиваясь, будто ждёт, что волны скажут что-то конкретное, назовут её по имени.

И с каждым днём становилось всё труднее понять, где заканчиваются её страхи — и где начинаются мысли моря.

Дни сменялись ночами, и лишь в них Кира могла обрести мнимое спокойствие. В такие моменты ее окружал лишь тихий шелест деревьев, волны, щекочущие ноги, и огромная луна, освещающая дорогу.

Она любила прогуливаться вдоль берега, наблюдать за потухающими в окнах огнями. Люди жили свои жизни, видели свои сны и не нуждались больше ни в ком. Она была словно призрак, которому дозволено странствовать лишь по ночам, когда стихает жизнь, чтобы не принести боль и страх в мирные утренние грёзы.

Иногда холод пробирал до костей, но именно он давал ей понять, что она жива. Или подготовить к холоду могилы.

Она всё чаще стала размышлять на тему веры. Что будет там, на той стороне, где обитают мёртвые. Как они там? Винят ли себя за грехи? Рады ли благородным поступкам? Продолжают ли они чувствовать и мыслить?

Что, если правда есть рай и ад? Но если аду можно найти место в самом горячем жерле вулкана или в ядре земли, то где же находится рай? В холодной стратосфере над облаками? В тихом космосе? В отражении звёзд, что уже давно погасли? А может, он находится где-то на глубине моря? Где также холодно, но так спокойно... Главное преимущество рая — спокойствие и тишина. Тишина и бесконечное молчание, способное спасти чужие души. А море умело быть тихим так, как не умел никто.

Она шла мимо маленьких домиков, слушала тишину, заглядывала в окна. Тут прямо за стеклом возникла рука маленькой девочки, а затем и ее прелестное личико, отражающееся в стекле. Девочка подняла крохотные пальчики, желая поздороваться. Кира улыбнулась, но ее маленькую подругу тут же завели обратно в комнату, завести плотнее шторы. Наверное, девочке уже давно пора было спать, а может, люди на улице в такое время вызывали недоверие...

Кира сама не заметила, как подошла к дверям церкви. От чего-то внутри всё ещё горели тонкие восковые свечи. Слышался тихий голос священника, шепчущего у алтаря молитву. Она заглянула внутрь и тихо села на маленькую скамеечку возле входа. Напротив на коленях спиной к ней сидел священник и усердно молился, каждый раз прикладывая лоб к полу. Он не был в парадных одеждах, не был причесан и ухожен. Он казался странником или монахом, что решил отказаться от всего ради веры в Господа. Черная ряса дрожала в отблесках свечи. Гул молитвы наполнял стены храма, поднимаясь куда-то к куполу, где изображение Иисуса могло ее услышать.