Обручённая с волной

Глава 10.

Набравшись смелости, Кира вышла на кухню. Холодная тишина встретила стук ее шагов. Пустой стол сверкал от блеска — дедушка любил порядок. Но его самого не было. Не было запаха кофе, который он всегда оставлял в турке для неё. Не было ни крошки на чистой скатерти. Плита была холодной, сухой. Проведя по ней пальцем, Кира почувствовала, как дрожь пробегает по ее телу. Холод заброшенного очага, сердца дома, которое перестало биться, отозвался в ее груди. На вешалке у двери болталась лишь ее ветровка. Крючок, где висела его поношенная куртка с запахом дегтя и рыбы, зиял пустотой.

— Ушел? — прошептала она, отчего вдруг стало ещё холоднее. Евсей был не из тех, кто уходит без предупреждения, без записки или готового завтрака, с помощью которого он делится своим теплом. Значит, ситуация потребовала его отсутствия прямо сейчас... Но какая ситуация? Его рассказ, выложенный прошлой ночью, висел в воздухе комнаты тяжёлым маревом. Может, он испугался того, что пробудил? Или, наоборот, пошёл навстречу чему-то, что теперь нельзя было остановить? Была ли в этом моя вина? — размышляла она, выходя на улицу.

Воздух был теплым, влажным. Столбик термометра на крыльце дошел до двадцати градусов, но эта теплота была обманчивой, липкой, тяжёлой. Как перед грозой. Кира скрестила руки на груди, словно пряча себя от этого мира, и шагнула в эту странную, звенящую тишину.

На улицах тоже было пусто. Будто люди ожидали появления хищника на тихом спокойном лугу. Изредка из-за ставень мелькали осторожные взгляды, высматривающие долгожданного гостя в окна. Занавески в чужих домах колыхались от дыхания хозяев, выдавая сдержанную тревогу, биение сердца за деревянными стенами. По пути в неизвестном направлении ей навстречу попался маленький мальчик с тяжёлым жестяным ведром. Он дрогнул, увидев взрослого, и даже не поздоровавшись, как это было принято в деревне, склонив голову, быстро убежал во двор. Из дома поблизости вдруг выбежали двое мужчин с бинтами, аптечками и инструментами. Они, чуть ли не сбив Киру с ног, бросились в сторону дороги, перебрасываясь короткими фразами: «...говорит, мачту, как тростинку...» — «...и Михалыча нет в списках...»

Тогда Кира в тишине расслышала скрип флюгера на церкви, звук, похожий на стон, шёпот закрытых дверей, низкий гул, нарастающий с каждым шагом в небытие. И ещё один звук — приглушённый, но чёткий. Рыдание. Одно-единственное, сорвавшееся из-за высокого забора, и тут же придушенное.

Этот гул привел ее к причалу. Сама того не осознавая, она оказалась в толпе людей, шептавшихся и перебивавших друг друга, образуя тёплую, дышащую массу, от которой её отделяла невидимая ледяная стена.

Порт кишел народом. Вся деревня столпилась у причала: женщины в черных платках и одеждах, цвет которых сливался в одно траурное пятно, сжавшие руки у подбородка, мужчины с каменным лицом, взгляд уставленный в одну точку на горизонте, дети со страхом в глазах, притихшие у родительских ног. Они не суетились, лишь стояли, устремив свои взгляды на неестественно спокойное, маслянистое море. Оно лежало, как огромное зеркало, в котором не отражалось ни облачка, только тусклое, выцветшее небо.

Проследовав за их взглядом, Кира увидела корабль. Сердце её на мгновение замерло, а потом забилось с такой силой, что затрепетало в горле. Он был похож на раненого зверя, только что вырвавшегося из пасти огромного хищника, чтобы вернуться в родные места и спокойно умереть. Грот-мачта висела над бортом, как сломанная рука, держащаяся на лохмотьях паруса, которые болтались, словно клочья кожи на кости. Борта ниже ватерлинии были исчерканы царапинами – не от скал, а от чего-то длинного и цепкого, словно гигантские пальцы пытались удержать судно или перевернуть его. Были и вмятины – огромные, будто от ударов кулака. Дерево потемнело, впитав в себя мрак глубины. От него не пахло рыбой, солью и солнцем. От него тянуло холодом пустоты, тиной и сладковатым, тошнотворным душком гниющего мидийного мяса. Это был запах желудка моря, запах того, что оно переварило и теперь выплюнуло обратно.

Кира побежала наверх по скользким от морской воды бетонным ступеням, что настойчиво мешали ей идти вперёд. Подошвы предательски скользили по мокрой гальке и рыбьей чешуе, разбросанной по бетону, но её тело, будто натянутая тетива, уже не принадлежало ей – оно летело вперёд, к эпицентру тишины. Она не чувствовала, как прохладные капли проникают сквозь обувь, как меняется её пульс, как ноги двигаются вперёд. Весь мир сузился до туннеля, в конце которого стоял изуродованный силуэт корабля. Звуки – шум толпы, крики чаек – доносились будто из-под толстого слоя ваты. Она ловила чужие взгляды, сама выискивала среди мужиков знакомые лица, боясь увидеть опечаленного дедушку или... погибшего Симу. В этот момент она не слышала звуков, речей и всхлипов. Только собственный голос и страх били по стенкам сознания.

Толпа перед ней расступилась, словно она была вовсе не человеком, а сквозным ветром, просачивающимся сквозь приоткрытую форточку. Их взгляды были беспокойными, злыми. В них был страх. Они были полны не злостью, а древним, животным ужасом – тем самым, что гнал ведьм на костры. Они смотрели не на неё, а на то, что было за ее плечами. Словно прямо сейчас у неё появятся черные крылья, на голове вырастут рога, а на левом плече появится чья-то сморщенная рука прямо из преисподней.

Моряки сходили медленно, по одному, будто каждый был последним выжившим в своей вселенной. Они не просто забыли о существовании друг друга – они разучились видеть живых. Взгляд одного, молодого юнги, застрял где-то на уровне собственных рук, и он беззвучно шептал что-то, разжимая и сжимая кулаки. Другой едва заметно споткнулся, но никто из товарищей даже не вздрогнул, продолжая идти вперёд. Можно было заметить, как у них трясутся руки, как взгляды устало скользили по деревянным доскам, как сжимались зубы и текли крохотные, еле заметные слезы, которые легко можно было спутать с морской водой. В каждом из них теперь поселился страх и боль о том, что уже нельзя изменить. Кто был всему виной? Как всё исправить? И есть ли это спасение вообще? Их лица были скрыты за пеленой скорби, пустые глаза, слишком широко и неестественно открытые, смотрели сквозь встречающих, словно всё ещё видели перед собой тот ужас, что пришлось пережить. Женщины бросались вперёд, хватая своих мужей и братьев за руки, ощупывали плечи, искали глазами знакомые родинки, шрамы – любую примету, подтверждающую, что это всё ещё их человек, а не пустая оболочка, вернувшаяся с той стороны. Другие вглядывались в лица с надеждой и мыслью – жив ли, цел ли мой! Тишину разрывали лишь удары моря о причал и всхлипы тех, чьи близкие не вернулись. С ними стояли чужие, старались ободрить, отдать то, что ещё может напомнить о тепле их тел. Эти всхлипы были короткими, резкими, словно тело отказывалось принимать горе и выталкивало его наружу судорожными толчками.