Обручённая с волной

Глава 14.

— И куда мы пойдем? — крикнула Кира, стараясь перекричать дождь, вновь обрушившийся на них, как только они покинули церковный двор.

Она спрятала все записи под курткой, чтобы те не промокли. Сима шел впереди, сгорбившись против ветра, бурча что-то себе под нос и размахиваясь свободной рукой, будто отгоняя невидимых врагов или отгоняя ненужные мысли.

— Я ничего не слышу! — взволнованно лепетала девушка, поравнявшись с ним.

— Я говорю, — обернулся парень. Его лицо в тусклом свете уличного фонаря было мокрым и напряжённым. — Что теперь нам нужно найти место, где спрятан платок, у тебя есть идеи? — Кира, чувствуя, как холод проникает под одежду, лишь безнадежно покачала головой. — Может, снилось тебе что, знаки какие были? Образы? Ощущения?

— Нет, — снова ответила она. — Снится мне всегда один и тот же сон. Мужчина в воде. Вода. И чувство... Чего-то высокого. Словно иногда я смотрю на себя сверху вниз.

— Не то, — резюмировал Сима с усталой констатацией факта. — Нам нужно что-то большее.

Он вдруг остановился, и едва не налетела на него. Задумался. Вода с его капюшона медленно стекала на переносицу, попадая в рот, из-за чего он, морщась, постоянно стряхивал ее ладонью.

— Давай вернёмся ко мне, — твердо заявила она, хватая его за рукав. Ее пальцы со всей силы сжали мокрую ткань, будто она хотела высечь свою злость на его куртке. — Нечего делать под этим дождем. Расспроси дедушку, пересчитаем дневник, посмотрим на записи под другим углом.

Серафим позволил ей взять себя под руку и, не сопротивляясь, направился к дому Евсея. Их шаги, заглушаемые шумом дождя, вдруг стали тяжёлые и неуверенные, будто каждый из них нес непомерный груз только что услышанного.

Дверь доброжелательно скрипнула, когда они вошли внутрь, словно дом с облегчением принял уставших путников. Возле плиты, окутанная паром кастрюли, показалась спина дедушки. Он не обернулся, лишь замолк на полуслове старой, бессвязной песни, которую обычно напевал, когда нервничал.

— Как ваша вылазка? — поинтересовался он.

Кира, на ходу снимая с себя одежду, зашла на кухню и, ещё не отдышавшись, выпалила всё, что узнала. Слова путались, она сама себя перебивала, то возвращаясь к началу, то вновь добавляя новые факты истории, тыкала пальцем в воздух, словно указывая на конкретные строки или изображения, видимые лишь ей самой. Евсей стоял неподвижно, лишь рука его, всё это время державшая ложку, медленно опустилась, и ложка с тихим звоном упала в кастрюлю.

— ...И в этих записях, — Кира, наконец, положила на стол мятые, но целые листы. — Всё это время были наши имена.

— Жаль... — с особой грустью вздохнул Евсей. И это слово повисло в воздухе. — Жаль, я не знал этого раньше. Тогда, может быть... — он с тоской посмотрел на волны и сжал кулаки. — Я так и знал, что здесь что-то нечисто... Но позволил этому страху поселиться во мне. Было проще винить судьбу, чем искать подвох в словах людей, носивших крест...

— Дедуля, — ласково позвала она, обхватывая его дрожащие руки своими ледяными пальцами. — Всё это не приговор, не проклятие и не твоя вина. Теперь мы знаем, с чем имеем дело, знаем, как с этим бороться и как всё исправить. Мы почтим память бабушки, моей мамы и всех, кто умер из-за злого умысла Игнатия.

— Нам нужно лишь знать, где мог быть спрятан платок, — вступил Серафим. Он стоял в дверном проёме всё ещё мокрый, словно боясь оказаться названным гостем.

— Я не знаю, — дедушка вдруг стал очень уставшим, его тело обмякло, а голова опустилась на руки. С помощью Киры он сел за стол и какое-то время молча сидел, разглядывая сквозь пальцы рукописи. Указательным пальцем он провёл по имени своей жены. Таниша. Оно было выведено так аккуратно, так скромно, словно и вовсе не подразумевало смерть.

— Она... Она правда верила в эту сказку, — сказал он, словно обращаясь к своему прошлому. — Она хотела всех спасти, быть частью этой красивой, придуманной легенды... А я... Просто позволил ей стать их жертвой. И добровольно отправил на смерть.

— Она была лишь жертвой обстоятельств. Жертвой Игнатия и его наследников, — Кира присела возле него на колени. — Он хотел забрать у нас самое дорогое — память. Но сколько бы ты ни сжигал книг, в семье прямо в нашей крови, в ДНК всё ещё течёт правда, и мы можем её найти. Подумай. Не о том, к чему это привело. О том, что было раньше. Где могло быть то место? Где спрятали единственное, чего желало море?

Евсей покачал головой.

— Я думаю, — прошептал он. — Раз эти девушки, невесты, всё это время жили где-то, значит, всё ещё может стоять их дом. А для Игнатия, человека, ненавидящего всё, что было связано с ним, было особой усладой разрушить семейное гнёздышко. Думаю, нужно найти хижину или пещеру, в которой всё это время жили невесты. Она должна быть у самого моря, там, где никто бы не подумал их искать. Где море и стены, и крыша, и пол.

Сима молча подошёл и поставил на стол кружку с водой, стоявшую возле плиты. В дрожащей воде вдруг отразился свет от лампы.

— Вы могли бы знать... Где эта хижина? Хоть намёк. Старая страшилка. Песня вашей жены. Хоть что-нибудь?

Дед снова взялся за бумаги. Он внимательно изучил все имена, суммы денег, что с каждым десятилетием увеличивались в несколько раз, рисунки с изображением языческих символов и знаков. Он перебирал их медленно, словно они были его второй кожей, вчитывался не в слова, а в линии, пробелы между строк, кляксы, оставленные по ошибке, в дрожащие буквы.

— Место... — прошептал он, переворачивая листы, и замер.

Кира и Сима переглянулись. Он едва дрогнул пальцами здоровой руки, поднял бровь. В его взгляде читалось: «Не трогай, пусть он идёт своим путем». Кира в ответ лишь чуть кивнула и затаила дыхание.

— Дай сюда свою косынку. — неожиданно скомандовал Евсей, протягивая руку ладонью вверх, продолжая смотреть в листы.

Кира вздрогнула и, найдя глазами брошенную куртку, пошарила в карманах, извлекая белый, уже безнадежно мятый платок.